Глава 10
6 марта 2025 г., 19:11
— между когда-то страстно влюбленных в друг друга людей.
~
Иногда…
Мне бы хотелось сжечь эту вещь. Или разломать собственными руками, пока мелкие деревянные занозы иглами впиваются мне под кожу, а в самое сердце, как сделал это человек, носивший когда-то ее и когда-то повстречавший меня, — тоже в ней. Помню день, когда случайно наткнулся на нее. Это было через два с небольшим года после травмы; я едва мог передвигаться по дому с ходунками и все-таки предпочитал коляску. Помню, как проезжая в сотый раз мимо гостевого гарнитура в зале, эта вещь почему-то никогда не привлекала мое внимание, однако тогда, откатившись назад и обернувшись в сторону аляпистого пятна где-то на фоне, я с ужасом и обнаружил ее. Маску. Деревянную, сделанную на заказ или, может быть, удачно купленную в каком-нибудь хипстерском магазине для неформалов. Она скрывала нос, полностью повторяя изгибы скул и носогубного треугольника, и цеплялась за уши пятимиллиметровыми черными резиночками, плотно прилегающими к коже и не позволяющими маске съезжать с лица. Окончание маски закрывало подбородок, уходя ниже к шее и доходило почти до области кадыка. Визуально этого было не понять, зато наглядно смотрелось именно так, а уж мне повезло увидеть это вживую. Увидеть и рассмотреть каждую зазубрину, каждую царапину, каждую грань между полосами краски, что вырисовывали людской оскал почти реалистично, а в ночи и вовсе правдоподобно до ужаса. Обнаженные белые зубы, слегка испачканные кровавыми каплями, сточенные в ровный ряд клыков, — это не просто маска, это 3D-модель, позволяющая поверить, что монстры существуют на самом деле; позволяющая поверить, что человек, носивший эту маску, способен действительно на все. Вечером я закатил скандал. — Какого черта ты ее оставил?! — Успокойся. Человек приближался ко мне медленно, зажимая в угол. Будучи немобильным в подобном состоянии, бежать или петлять по коридорам на коляске было бессмысленно. Поэтому я просто кричал на него и размахивал руками, выплескивая злость хотя бы подобным образом. — Зачем ты ее оставил?! Чтобы помнить, какое ты чудовище?! Чтобы помнить, что ты сделал?! Да?! Тебе доставляет кайф смотреть на нее и вспоминать об этом?! Я готов был смести человека перед собой с лица земли, обжечь кислотой, избить до смерти, распилить, изрезать, истыкать, расстрелять, перемолоть, закопать заживо вопреки всему тому, что я мог на самом деле. Ничего. В реальности я не мог почти ничего, и это бессилие меня убивало не хуже ненависти. Мужчина приближался. — Не трогай меня! — тут же закричал я снова. Тогда он остановился в метре, приподнимая руки и немного оседая на полуприседе. — Позволь объяснить. — Что ты мне объяснить пытаешься?! Разве… — от криков я выдохся. — Разве у этого есть какое-то объяснение? — Да, есть, — сказал Сукуна, затем он раздосадованно мотнул головой, снова возвращая взгляд ко мне. — Ты прав. Я имею в виду, на счет чудовища. Я действительно оставил ее, чтобы помнить о том, что сделал. Чтобы не было ни минуты, когда я бы позволил себе забыться. Но есть еще одна причина. Мужчина сделал шаг, на который мой организм среагировал быстрее, чем успел осознать мозг. Вцепляясь в колеса и резко проворачивая их, я потерял управление и, ударяясь спинкой о стену, перевернулся на бок, не в состоянии помочь самому себе выбраться из этого незавидного, по истине позорного состояния. Подскочив, человек потянулся ко мне, чтобы поднять, но я орал, словно резанный кот. — Да послушай же ты! — пытался достучаться он, пока поднимал мое тело. — Не брыкайся так, я же тоже упаду. В итоге я висел у него на руках, заплаканный, злой и с ссадиной на щеке от удара о пол. Больше мне бежать было некуда. — Вторая причина, Мегуми, заключается в том, что эта вещь еще и дорога мне как память. Ведь в этот день я встретил тебя. Несмотря на всю мягкость и нежность сказанного, я понимал, что мы очевидно не в тех отношениях, когда подобное может решить все наши проблемы, после чего мы займемся страстным примирительным сексом, и все будет хорошо. Нет, я снова поколотил его, не желая больше слушать. С меня было довольно. А сейчас… Когда прошло время, когда у нас прошли десятки ночей, за которые мы успели и помириться, и поссориться, и полюбить друг друга, и возненавидеть заново, за которые мы успели выучить друг друга до мельчайших подробностей, теперь я смотрю на эту маску совсем другими глазами. И в этих глазах ранее незнакомое мне чувство, схожее с желанием посмотреть вниз, стоя на самом краю очень высокого здания. Кровь приливает к ногам, в ушах звенит, а сердце наливается свинцом от тяжести, что манит тебя вниз, от соблазна, ведомого не желанием умереть, а банальным людским любопытством. Я держал в руках маску, которую только что достал из шкафа. Человек непонимающе смотрел на меня, опуская телефон с открытыми на нем неизвестными документами. Одежда, в которой тот пришел час назад, лежала на спинке стула рядом с напольным зеркалом, все сильнее угрожая измяться в скомканном состоянии. Я наступал, уверенно и дерзко, измеряя расстояние до человека своими шагами, дергаясь при каждом ударе левой пятки о паркет — эта нога работала хуже, чем правая. Поддаваясь настроению, Сукуна встал с насиженного места, встречая меня своей ровной осанкой и выставленной вперед грудью. — Что-то случилось? — спросил мужчина, сдвигая брови к переносице. — Ничего не случилось. Ведь все страшное уже давно произошло, и нет смысла по новой заводить изгаженную ядом пластинку. Вместо этого… не будет ли лучше станцевать на собственных костях? Прятать те в шкафу уже нет ни сил, ни места, так отчего бы не выставить те напоказ? Я отложил маску на журнальный столик с прозрачной столешницей, снял с себя домашнюю белую футболку, однотонным хлопком висевшую на плечах. Удивившись, Сукуна почти открыл рот, но настроения слушать чужие причитания у меня не было. Подходя, я снял футболку и с него, но не с той целью, о которой Сукуна, естественно, успел подумать. До десерта мы обязательно дойдем. Позднее. Моя футболка была велика мне, но Сукуне мала, однако в этом и состоял смысл. Сейчас я по комплекции, не считая мышц, которых у мужчины очевидно всегда было больше, примерно походил на того Сукуну: двадцатилетнего, с отбитой головой и полным отсутствием морали. — Ты был тогда в белой футболке, — сказал я, надевая свою вещь на собеседника, молчаливого и покорного в моих уверенных руках. — Кажется, белой. Ночь же была, я плохо помню. Та обтягивала твою грудь очень плотно, напоминая вторую кожу. Сукуна округлил глаза за секунду, в очередной раз попытавшись что-то возразить. — Помолчи, пожалуйста, — отрезал я моментально. Оглядываясь, глаза искали что-то темное, подошедшее для того, чтобы накинуть поверх футболки. — На тебе была куртка со стоячим воротником и капюшоном из материала, напоминающего брезент. Сейчас ничего подобного нет, поэтому… — и, наконец, нашел то, что искал. — … сойдет олимпийка. Выуживая элемент одежды из открытого гардеробного шкафа, я расправил ее, вывернул капюшон и вернулся к Сукуне, одевая, будто маленького безвольного ребенка. — Волосы… — размышлял я вслух. — Ты не прятал их. Конечно, сейчас они короче, чем были тогда, но еще… Облизывая пальцы и смачивая их слюной, мне было наплевать, согласиться ли мужчина на подобные эксперименты со своими волосами или нет. Я все решил за него. — …Точно помню, что они были слегка влажными от пота или от жары ночи, поэтому… — пальцами я дергал человека за передние пряди, опуская те немного на лицо. Привычный образ терялся, обнажая уже давно несуществующего человека. Открытый лоб сменила небрежная челка, пряди слиплись от слюней, как от пота. Получилось правдоподобно. — Они падали на лицо. Помню, что мешали в процессе… — голос сел. — Ну, ты понял. Я немного отошел назад, осматривая. — И, наконец, последнее. Потянувшись к маске, я взял ее обеими ладонями, очень аккуратно, ювелирно, со всей щепетильностью и вниманием, как если бы поднимал корону, а не предмет внешнего вида. — Маска. Ты был в маске. — Я не надену ее. — Наденешь, — приказал я. — Зачем? — прямо спросил Сукуна, вызывающе делая шаг в мою сторону. Воинствующая стойка осекла уверенность, руки задергались, усиливая тремор в конечностях. Я задумался. — Хочу посмотреть своему убийце в глаза. С этими словами я все-таки подошел, поднося маску к чужому лицу, надевая ее, закрепляя резинки за ушами и проверяя, плотно ли сидит. Идеально. Как и в тот раз. На меня смотрел человек. Вернее, еще секунду назад это был человек, теперь это был Монстр. Его глаза следили за каждым моим движением, улавливали, считывали все за доли секунды. Это хищник, охотник, что вышел ночью за добычей, и его нюх вдобавок к чутью привели на запах свежего мяса. Невозможность считать выражение лица из-за маски и упавших на глаза волос оставляли очевидцев с ощущением постоянной опасности, — никогда не знаешь, что ожидать от столь непредсказуемого существа. Ширина плеч перекрывала возможность к отходу. Опущенный подбородок. Ярко-выраженная стойка, призывающая к борьбе. Все в Сукуне кричало о страхе, который тот вызывал одним своим видом. Некогда красные, а сейчас розовые волосы подчеркивали небрежную самоуверенность, мол: «Да, розовый, но это не помешает мне разорвать тебя на части, так что подойди поближе, кролик, тигр тебя заждался». Я невольно попятился назад, прикрывая раскрытый в поражении рот рукой. — С ума сойти, — шептали мои губы, пока веки не смели моргнуть и на секунду, чтобы не упустить стоящего перед собой Монстра из виду. — До чего похож… — На самого себя? — послышался приглушенный голос из-под маски. Сукуна двинулся ко мне, а я на автомате отскочил еще дальше, запинаясь за собственные ноги. Я решил, что заданный вопрос вполне можно оставить без ответа: по моей реакции все было весьма очевидно и понятно. Что делать дальше, я не знал. Во всевозможных планах ни один из пунктов так далеко не заходил, а потому я продолжал прерывисто глотать воздух, свистя от паники сопливым носом, а когда тот заложило окончательно, дышал через рот, как рыбка, оставшаяся без воды. — Ты боишься меня? — Сукуна был совсем рядом. Пусть он и выглядел как тот самый человек, но все же запах у него был другой. Раньше он пах потом, крепкими дешевыми сигаретами без кнопки и алкоголем, то сейчас сквозь одежду пробивался аромат повседневного одеколона и геля для душа, из которого тот вышел несколько минут назад. И тело изменилось. Стало выше, шире, сильнее, но оно словно потеряло свою гибкость, извилистость, маневренность. Приобрело стойкость, но утратило живучесть. Человек передо мной напоминал застывшую магму, а тот, кого я встретил в подворотне, олицетворял извергающийся вулкан, стекающую с его горных хребтов лаву. Конечно, я боялся его. Но и страстно желал. — И да, и нет. Поднявшись с пола, я припал к теплой груди, вставая на корточках и щекой бороздя сточенные углы маски. — Ты поцарапал меня ею в прошлый раз. Почему ты не снял ее? — говорил я, прикрыв веки и действуя на ощупь. — Не хотел поцеловать меня? Прикоснуться? Тогда я… прикоснусь к тебе сам. Вытягиваясь, я опустил ладони на его плечи для опоры и поцеловал Сукуну через маску, удерживая в собственных глазах взгляд напротив. Холод аксессуара слегка взбудоражил кожу, губы плохо скользили по, пусть и лакированному, дереву. Я целовал его, чуть напирая и увеличивая нарастающую между нами страсть. Вылизывал языком клыки, пытаясь избавить те от присохшей крови, даже ощущая ту на вкус. Обхватывая руками лицо мужчины, я буквально растворяюсь в этом поцелуе, через мгновение будучи заключенным в стальные объятия. — Когда ты понял, что сделаешь это? — спросил я, проявляя учтивость и не уточняя. Мы оба понимали, о чем идет речь. — Когда ты избивал меня? Сукуна склонил голову, прижимаясь еще сильнее. — Сложно сказать. — Что было в твоей голове? Я продолжал задавать вопросы о своей смерти. О минутах перед тем, как перестал существовать. Это было время, когда состояние шока оказалось на максимальном уровне, как если бы все мои чувства, вся моя жизнь, весь я были просто шуткой. Стоя в отдалении, через некоторое время этот монстр ворвется в мою жизнь и разрушит ее, как будто та ничего и никогда не значила. Не принадлежала мне. Не была моей изначально. Естественно, я задавал вопросы. — То была секунда на раздумье, — тихо ответил мужчина. Больше он ничего не сказал, и я, раздосадованный этим, возобновил свои занятия. Покрывая поцелуями не только маску, но теперь и все лицо, я спускался губами все ниже — щеки, скулы, подбородок, линия, на которой заканчивается маска и начинается живая кожа, такая теплая в сравнении с деревом. Я оставляю засос на ключице, остервенело раздирая ворот футболки и удерживая его побелевшими от напряжения пальцами. Ниже. Еще ниже. Я чувствую, как у него стоит. Присаживаясь на колени, мой взгляд упирается в бугор на домашних штанах, совсем не скрывающих чужого возбуждения. — Пока остальные смотрели на нас, на тебя, неудерживающего собственный гнев, похоть… о чем ты думал? Они знали, что ты способен на такое? Они видели тебя… другим? Я касаюсь языком ткани одежды, ведя им выше, словно пытаюсь что-то слизать. — Мегуми… Тон голоса срывается на полустон, побуждающий меня сделать так снова. — Ты говорил, что я могу кричать, — продолжал я, несмотря на немую мольбу в устремленных на себя глазах. — Что тебя это заводит. Мой крик. Мой плач. Моя боль. — Мегуми, не надо… — Как это не надо, когда твой член так и просит, чтобы я продолжил? Ткань в месте, которое я продолжал лизать языком, чуть промокла, потемнела. Я ощущал чужое желание все уверенней и четче, оно росло пропорционально тому, что я говорил и делал. — Зачем, Мегуми? — сквозь маску прорывался голос. — Зачем ты это делаешь? Едва находя силы, чтобы оторваться от столь манящего занятия, я отвечаю, не совсем понимая смысл собственных слов. — Чтобы жить среди сумасшедших, нужно стать сумасшедшим, понимаешь? — Но разве тебе не страшно? — Страшно ли мне? — повторил я вслед за человеком. Мысль утекала горной рекой, ее не догнать, не воспротивиться ее течению, не пересечь и не остановить. — Быть рядом с тобой — это то, что пугает меня больше всего на свете. Однако я стою здесь. Все еще. Остальное уже случилось. Оно не имеет смысла. Не продолжая диалог, я чуть стянул белье вместе с одеждой, выуживая член Сукуны, и приноравился взять тот в рот. Поначалу шло туго — суховато. — Ты бы хотел, чтобы я отсосал тебе? Еще тогда. Избитый, наполовину в крови и грязи. Трогал бы тебя своими трясущимися руками, а ты бы толкался в мой разбитый, окровавленный рот. Хотя, — усмехнулся я горько, сплюнув на руку. — по сути, это ты и сделал, верно? — Мегуми, нет… — О да! От страха и волнения я трясся осиновым листом, готовым сорваться от любого, даже самого слабого порыва ветерка, и уж что говорить — когда пришел ураган, меня смело в ту же секунду. Наверняка это содрогание, от которого тело разрывает изнутри на миллиарды атомов, отдается приятной вибрацией; может, поэтому Сукуна тогда не остановился? Потому что ему было приятно? Приятно насиловать человека в почти бессознательном состоянии. При мысли об этом я рассмеялся, случайно выпуская зубы и царапая мужчине кожу. Слегка. Но этого оказалось достаточно, чтобы он вцепился в мои волосы и плечи, применяя физическую силу в качестве предупреждения. На плече наверняка останется синяк… Задирая мою голову назад, Сукуна наклонился. — Хватит играться, — сказал он, поддевая одну из петель маски и снимая ту с лица. — Иначе ты никогда не сможешь утолить мой аппетит. Человек не без труда надел обратно белье и спортивки, выкинул маску, не глядя, в сторону. А потом подцепил меня за ноги и перекинул к себе на плечо. Как мешок с песком. И понес в сторону спальни. Звук его тяжелых шагов обещал мне, что ночь будет долгой. Очень долгой. И, как и всегда, я буду кричать.Иногда…
— Куда мы едем? — спросил я, рассеянными, как будто по-старчески склерозными, глазами рассматривая калейдоскоп пейзажа за быстрым движением автомобиля. Дома, деревья, люди, строительные установки превратились в суп из «всего»: в твоем разуме осталось месиво из обрывков, и ты скидал их все в один котел с надеждой слепить целую картину. Сукуна ни свет ни заря разбудил меня, уже будучи одетым и куда-то собранным. Пихнув завтрак мне в дорогу, мы выехали, а вот куда именно — мужчина молчал. На его лице не присутствовала хитрая улыбка, присущая людям, что долго готовят сюрприз и теперь сгорают от нетерпения его показать. Они обычно слепо уверены в том, что их сюрприз окажется к месту и будет полезен; они же потом закатывают истерики относительно своих проёбанных ожиданий. У человека было лицо иного вида. Потому я и поддался любопытству… Наивно думать, что он ответил. Лишь отмахнулся, улыбаясь одними только глазами: — Уже скоро. Потерпи. «Скоро» наступило через час. Место, которое показалось на горизонте, было колумбарием на отшибе города, с трубой, откуда регулярно выходил дым в бедную, страдающую от черни человека атмосферу, а на фоне ее серо-зеленой декоративной плитки располагалось до нелепого выбеленное здание похоронного бюро. Я знал, что в таких сразу предоставляют и место для отпевания, и магазинчик для урн и прочей посмертной утвари. Конечно, ведь смерть — это прибыльно. Во все времена, какие бы ни переживал человек, люди всегда — всегда — делали, делают и будут делать всего две вещи. Рождаться и умирать. Если бы мы не научились получать с этого прибыль, мы были бы настоящими глупцами. Остановившись на пустой парковке, ведь не так много людей в Японии могут позволить себе в будний день в десять утра отправиться не на работу, а просто по делам, я вылез из машины с помощью поданной мне руки Сукуны. Трость в последнее время я с собой не брал; похрамывание беспокоило не сильно, но вот звук ударяющейся трости раздражал своей периодичной ритмичностью, как тиканье громких часов. Сукуна шел впереди, держа руки в карманах легкого бежевого бомбера, накинутого на плечи скорее для образа, нежели с целью защитить тело от холода. В конце концов апрель радовал своим теплом, пусть солнце и пряталось за тюль облаков с регулярной периодичностью. Я просто шел следом, куда вели. Вопросы не исчезали. Не исчезли они и в момент, когда мы остановились, дойдя до одного из секторов колумбария, напротив просторной полки с фотографией не улыбающегося, но со спокойствием смотрящего в камеру юношей, чьи смольно-синеватые волосы торчали в разные стороны иголками. Мальчик стеснительно поджимал губы, и это добавляло снимку домашнего уюта, какой-то близости с фотографом, словно человек смотрел не в камеру, а на того, кто снимал. На фотографии был я. А рядом с моим снимком стояла каменная плитка двадцать на двадцать, на которой аккуратной машинной гравировкой вырезано мое имя, цветок гиацинта и подпись, прочитав которую, я сжался всем своим нутром: «С надеждой…». Словно почувствовав мое ухудшившееся состояние, Сукуна резко выдернул меня из мыслей о собственной смерти, касаясь ладонью плеча в вязаном кардигане: — Я сейчас, — и ушел в сторону парковки, откуда мы пришли пару минут назад. Пока мужчины не было, я все не мог оторвать глаза от могилы в свою честь. Ячейка больше остальных, за нее явно отдали много денег. Она на уровне глаз, что опять же говорит о том, что чтобы заполучить подобное место, нужно потратиться. Зачем? Кому пришла в голову отдать столько средств за обычного официанта из прибрежного ресторана? Поверх стеклянной дверцы вьюном уходил по краям белоснежный рисунок все тех же гиацинтов. Мало кто заказывал специальное оформление. Это было накладно и могло выделить умершего из толпы, что навлечет беду от остальных почивших. Однако моя «могила» бросалась в глаза настолько, что создавалось впечатление, будто бы так и задумывалось. Мол, смотрите, здесь покоиться Мегуми Фусигуро, вот здесь, именно здесь и нигде больше. Он здесь. Он не может быть где-то еще. Сама урна мерцала в свете разгорающегося дня черной, переливающейся звездами керамикой. Присмотревшись, мне показалось, что ее бока чем-то обтерты, что позволяло им сиять маленькими далекими искорками в темноте бескрайней Вселенной. Ее ручки, сделанные из дерева, отполированы лаком до блеска. На них, что удивительно, за столько времени ни пылинки. Что в этой урне? Там есть хоть часть меня? Сукуна вернулся в разгар моих рассуждений. С букетом белых роз, которые тот, по всей видимости, вез в багажнике, чтобы я не смог заметить, он нажал пин-код на дверце, та открылась без всякого скрипа, и вложил в ячейку между фотографией и урной букет. — Ты знаешь, что означает белый цвет розы? — спросил Сукуна за всеми этими действиями. Равнодушно, я ответил: — Нет. — Он означает, что человек пытается показать, что достоин того, кому обращены эти цветы. Что человек достоит чьего-то времени, внимания, общества. Очень благородные намерения. Чистые, не оскверненные пошлостью. Я слушал в пол уха. Когда этот человек начинал говорить о чем-то высоком, мне редко удавалось внимать этому всецело, ведь слово «лицемер» непременно перекрывало своим ярким отблеском любую тень сказанного. Меня интересовало другое. — Что мы тут делаем? Это действительно волновало больше всего. К чему… это? Сукуна постоял в тишине, глядя на мою фотографию, чему-то улыбнулся у себя в голове. В это время я подумал, как же странно, наверное, все это выглядит. Если кто-то зайдет сюда вместе с нами и увидит человека с фотографии, стоящего рядом с этой же фотографией, что он подумает? — Они сожгли пустой гроб, — начал мужчина, все еще не глядя на меня, потому что смотрел на другого меня — того, кого уже больше четырех лет нет в живых. — Я был на твоих похоронах. Ты тогда лежал в коме. — Эта ячейка — твоих рук дело? — Нет, хозяин ресторана постарался. И официанты с поварами. Один из постояльцев вашего заведения здесь работает, так что связи помогли. Я мысленно поправил его: не «вашего», а уже «их». Моего там больше ничего нет. Как и меня самого, собственно. — Надпись выбирал мальчик с белыми волосами. Как же его… — Сукуна напряг лоб, морщинами бороздя гладкую кожу на лице. — Тогэ, — тут же ответил я, проглатывая слезы, вмиг подступившие к горлу. — Да, точно. Он. Тогэ единственный был против похорон, и после них ни разу здесь не появлялся. Он все еще считает, что ты живой, просто тебя унесло течением к другим островам, поэтому приезжать сюда и молиться за твой упокой — верх его убеждений. — Ну, — пожал я плечами, всячески скрываясь за маской равнодушия. — В какой-то степени он прав. Постояв в молчании еще немного, я понял, что вопросов стало еще больше, но те, как ни странно, касались практической стороны вопроса. В самом деле, навряд ли в жизни других часто случается ситуация, когда ты смотришь на собственную могилу. — Какого это — хоронить меня? — поддался я искушению. Человек под заданный вопрос зажег лампадку в зале, постамент с которой стоял чуть поодаль, в уголке. — Учитывая, что я не знал, придешь ли ты в себя, это как будто была репетиция. Мало приятного, Мегуми. Завороженными глазами я представил себе процессию из людей в черных одеяниях. — Было солнце? — Нет, лил страшный ливень. Сквозь него не видно было дальше своей руки. Завороженными глазами я представил себе процессию из людей, которые медленно несут гроб в зал для сжигания и не понимают — земля расплывается от слез или от дождя. Небо грохотало бы раскатами, размывая песок под ногами, ударяя молниями в линии электропередач, почти как море в момент моего в него падения. Глубоко понурыми лицами, люди бы принимали соболезнования от толком не знающих меня прихожан, посетителей, туристов, случайно оказавшихся здесь проездом. Те рассказывали бы, глядя на фото, каким молодым, юным и чистым был человек со снимка, сколько всего светлого ждало бы его впереди, не понимая, что я весь насквозь состою из грязи, и единственный свет, озаряющий меня, это свет радиации после всех трагедий прошлого. Ресторан бы не закрыли, но во всем зале на сутки повисла бы утробная заунывная тишина, сквозь которую несведущие в истории постояльцы гремели бы столовыми приборами и попивали, бесстыдно швыркая, молочный коктейль через трубочку. Даже поваренок Юдзи, всегда с улыбкой встречающий новый день, молчал бы под стук его ножа о разделочную доску. Когда горел пустой гроб, а труба, клубами скатавшегося, будто пыль под ногами, пепла, выплевывала его остатки, все думали, что теперь я поистине свободен и счастлив так, как не может быть счастлив ни один человек на земле. — Жаль, что меня там не было, — сказал я почти шепотом, буквально расползаясь улыбкой по лицу, как расползается шов на детской, множество раз перешитой игрушке. Ему и хорошо, и плохо одновременно. — Наверное, это было красиво. Сукуна промолчал, но когда я дотронулся до стекла дверцы, растворяясь в слепой иллюзии, вдруг спросил: — Хочешь, заберем урну? Я давно тебе говорил, что… те люди были бы очень рады, если бы ты сказал им, что жив. Я отвезу теб… — Нет, — резко оборвал я. Глубокий вдох позволил ненадолго привести себя и рой мух в голове в порядок. — Я не жив. И не мертв. После того, что со мной происходило, я убежден, что моя душа разделилась на части, и теперь мне кажется, что одна из таких лежит в этой урне по-настоящему, понимаешь? Не столь важно, есть ли там мое тело, ведь оно не имеет никакого значения, — использованная обертка, фантик, — главное, что в ней есть часть моей души. Мне приятно думать, что хоть где-то я умер. Навсегда. Я чувствую умиротворение, думая об этом. Человек подошел ко мне, обнимая со спины и роняя голову на мое сгорбленное от горечи плечо. — Мегуми… — он так часто произносил мое имя в минуты, когда не находил слов, что я начинал к этому привыкать. Стекло под пальцами, несмотря на комфортную температуру в помещении, обжигало своим прохладным прикосновением к коже, мелко покусывая ободранные от нервов заусеницы вокруг ногтей. — Хороший снимок, — и предательски громкий всхлип вырвался из меня. — Не знал, что Юдзи сохранил его тогда. Объятия на спине стали еще теснее, еще туже. — Откуда ты знаешь пин-код? — я перевел тему, как только понял, что успокоился. — Мне сказала рыжая девочка. — Нобара? — спросил я вслух у самого себя. — С чего она решила, что тебе можно доверять? — Они все думают, что я был твоим старым другом «из прошлой жизни». На этих словах я так рассмеялся, что разбудил здешних обитателей, чьи стекла тихо затрещали. — Интересно, как глубоко Нобара бы всадила в тебя десертный нож, если бы узнала правду. Сукуна, не обидевшись на колкость, спросил в ответ другое: — Почему ты никому не рассказал? — Потому что не знал, что кому-то есть до этого дело. Я не знал, что был для них семьей, пока не умер и не увидел это, — кивнул я на ячейку. — Их мир, в который эти прекрасные люди приютили меня, был такой комфортный, радужный и безопасный, что… Что, Мегуми? Что ты боялся своей скверной залить все в радиусе километра? Что боялся осуждения за чужое преступление? Или вопросов, последовавших за рассказом? Сукуна терпеливо ждал продолжения, пока я сверлил глазами пол под ногами. — …Что я тоже был своего рода проклятьем в месте, призванном оберегать от других бед. И причина, по которой меня запечатали, должна была остаться в тайне. Все без исключения знали, что со мной что-то не так, но это было в порядке вещей. Ни одному человеку не приходила в голову мысль, что моя история может оказаться настолько ужасной. Хотя, — иронично усмехнулся я, почесав щеку. — если подумать, на плохую историю всегда найдется история хуже. Может, я просто прибедняюсь и излишне себя жалею. Наплевать, даже если так. В эту секунду я понял, зачем Сукуна меня привез. Это был акт самопожертвования, в который человек показывал мне все ужасы той, «обратной стороны», за которую я так часто пытался заглянуть в попытках убить себя. — Сукуна, — его имя легко выплыло из меня, словно было самым первым словом, сказанным после рождения. — Когда я умру, не досыпай мой прах в эту урну. Здесь спит хороший человек. Я бы хотел, чтобы меня скинули в топкое болото.
Примечания:
Продолжение следует...
