мы разве в «хатико»?

Когда лучший друг, которого вы знаете уже вот почти всю жизнь (от отрочества, когда вы были дураками и воровали яблоки, до молодости, когда вы пошли на войну, до уже того возраста, когда у одного из вас был ребенок, а два других приятеля как ходили бобылями, так и остались), начинает шептать вам на ухо, что у него, дескать, есть Секрет, в котором он все боялся признаться, но сейчас наконец решился, это становится подозрительно. Одно дело, будь вы знакомы недолго, но тут вроде бы уже и знаете друг друга три десятка лет, плюс все, что только можно, было уже сказано. Понимаете, никто так просто не будет приходить чуть ли не через день в одинокий домишко на отшибе всего мира просто для того, чтобы принести новости и гостинцы. Это чушь. Кунисигэ это знает; это знает и Сиба, но они люди взрослые, им не нужно краснеть и протирать ножкой пол в смущенном жесте, они просто одновременно говорят одно и то же, облегченно выдыхают, а потом продолжают жить так, как жили. Но вот этот новый секрет — это ну крайне подозрительно. На дворе ночь. Тихиро уже давно спит наверху, а они с Сибой сидят на веранде и выпивают. Кунисигэ подозрительно щурит глаза, когда Сиба объясняет ему эту крайне деликатную проблему; он немного почесывает подбородок, задумчиво смотрит по сторонам, а потом вновь — на Сибу, демонстрируя, что понятия не имеет, о чем тот вообще. Сиба, видя, что его готовы слушать, пусть и никаких догадок нет, тяжело вздыхает, а потом грозит пальцем. — Никому не говори. Даже Азами! — Дружище, давай честно, мы друг дружку нагишом видели, так что я даже догадаться не могу, что ты за секрет там скрываешь… Все вроде бы уже раскрыто. — Нет! — рявкает Сиба. Потом уже тише осторожно добавляет: — Это огромный секрет. Азами я не так сильно доверяю, как тебе… Да и, как видишь, даже с тобой только сейчас созрел, хотя мы столько лет друг друга знаешь. Пообещай, что никому не расскажешь! — Кунисигэ медленно вскидывает бровь, но кивает. Ему становится даже немножечко любопытно, что же такое может скрывать Сиба, раз так секретничает. — Видишь ли… Ну ты помнишь, я из большой семьи чародеев... — Кунисигэ не помнит, но на всякий случай кивает. — И, в общем, у нас есть так называемое родовое проклятье. Повисает молчание. Сиба, очевидно, ждет реакции, а Кунисигэ не знает, что бы ему тут сказать. Он вновь почесывает подбородок и опасливо смотрит на приятеля, после чего робко, чтобы лишний раз не разозлить его, интересуется: — Типа с мужской силушкой проблемы?.. — С моей эрекцией полный порядок, — мгновенно темнеет лицом Сиба. — Ты сам это видел. Черт. Это была хорошая попытка! — Ну-у… Я даже не знаю! — Кунисигэ обреченно вздыхает и разводит руки в стороны. — Да ладно, чего ты скромничаешь-то? Будто мне есть, кому тут рассказать. Только если Тихиро, а Тихиро уж точно никому больше этого не расскажет, потому что он знает только нас. — И Азами, — шипит Сиба, и Кунисигэ закатывает глаза. — И Азами. Но я ему не расскажу, если это про… — Это не про мое либидо! Вздыхая, Сиба поднимается с веранды и босиком идет в центр дворика, пока Кунисигэ за ним пристально наблюдает. Он смотрит за тем, как тот встает посередине травяной полянки, как поднимает голову, где ярко светит луна, а потом рывком стягивает с себя рубашку, отчего Кунисигэ давится алкоголем. Это уже проклятье? Его, типа, тянет на интим под луной? Пока Кунисигэ гадает, какого черта тут вообще творится, Сиба вдруг сгибается пополам, а потом… Все происходит так быстро, что Кунисигэ не успевает во второй раз подавиться пивом. Он просто во все глаза смотрит на полянку перед собой, где вместо Сибы стоит… Но голос все еще его, потому что он слышит сказанное крайне обреченным тоном: — В общем, такие дела. Вот такое проклятье. … там стоит собака. Не простая собака. Это сиба-ину. Такая… небольшая. Рыженькая. С кругленьким пушистым хвостом. Очаровашка, а не собака, но почему стоит в куче одежды его лучшего друга? Кунисигэ чувствует, что он все же подавился. Пиво течет по подбородку. Собака смотрит на него своими умными маленькими глазками, а потом голосом Сибы интересуется: — Ну че вылупился? — А ты… типа… оборотень что ли? Собака смотрит на Кунисигэ, и тому вдруг становится стыдно. Из-за какой-то собаки! Так на него даже Тихиро не смотрел! Что тут вообще происходит? Почему он вообще говорит с собакой? Надо завязывать с алкоголем, это уж точно… — Не, — собака немного думает. Ладно, не просто собака, очевидно, что это и есть Сиба. — Ну, точнее, да. Но это все из-за нашей крови. Семейной, в смысле. Говорят, какой-то предок замутил с екаем, хотя, может, это все и вранье. Но, в общем, иногда как тянет обратиться! Особенно под луной! Если подумать, то Кунисигэ никогда не видели Сибу в лунные ночи. — Но почему именно сиба-ину? — растерянно моргает он. — Или у тебя специально такая фамилия? — Потому что проклятие, очевидно же. А фамилия… Это просто фамилия. Почему его строго отчитывает собака?! Кунисигэ стирает пиво с подбородка. Сиба, который может обращаться в сибу… Нет, что-то тут явно нечисто! Никто бы так себя не назвал, если бы умел превращаться в собаку! Он наверняка дурит Кунисигэ! Да, пишется по-разному, но звучание-то одинаково! Он и из семьи Сиба, потому и умеет превращаться в собаку, а не наоборот! — Но почему скрывать от Азами?.. Сиба некоторое время молчит. Потом вздыхает. Никогда еще Кунисигэ не видел, чтобы собаки так по-человечески делали тоскливое лицо. — Потому что он начнет ржать. Ладно, справедливо. Когда Сиба подходит к Кунисигэ и садится рядом с ним на веранде, смотря на него маленькими черными глазками, тот вдруг задумывается, что приятель и правда все это время жутко напоминал собаку. Что-то в его манере поведения, в преданности… Он косится на друга, откладывает пиво, а потом аккуратно интересуется: — Я могу тебя погладить? — Рокухира. Я не собака, — произносит собака. Кунисигэ, кажется, теряется. В смысле не собака? — Но у тебя так хорошо выглядит шерстка… — Рокухира. Тот вздыхает, опуская руки. Ладно, может, так даже лучше. Он еще раз косится на Сибу, который лениво сидит рядом с ним и помахивает хвостом (по сравнению с обычным Сибой, который с него ростом, этот какой-то совсем крошечный), потирает затылок, потом понимает — нет, как ни крути, но он не может думать ни о какой романтике, пока этот придурок выглядит, как собака! А они так хорошо выпивали! Ну и кто так делает?! Собака рядом откашливается. Кунисигэ решает для себя, что, наверное, он слишком много выпил. Вот и мерещится. — И что ты думаешь? — Честно? Ну… — Кунисигэ критично осматривает Сибу. Сибу-сибу-ину. Сибу в квадрате? — Ничего? В смысле, мне все равно, я тебя осуждать или прогонять не буду, я и не такого дерьма видывал, но это ответило мне одновременно на столько вопросов — ты не представляешь. Но это как-то… не странно, но… Не знаю! Понимаешь? Если бы мне сказали, что ты — это оборотень, который умеет обращаться в сибу, я бы подумал, что это какая-то шутка. Слишком очевидно! Он говорит еще и еще, а Сиба не смотрит на него, и Кунисигэ решается на преступление. Он тянет руку вперед, желая ощутить под пальцами невероятную мягкую шерстку (послушайте, он просто любит собак, ок?), но в ту самую секунду, как только он касается его холки, что-то меняется, и в следующую секунду на Кунисигэ смотрит уже обычный Сиба, только без одежды. Рука Кунисигэ лежит у него прямо на промежности. Что ж, слишком поздно, чтобы смущаться. Кунисигэ немного смотрит на Сибу, потом поднимает глаза на него самого. — Руку убрал, — говорит Сиба, будто бы и не сидит сейчас нагишом перед Кунисигэ. Тот и бровью не ведет. — Две вещи. Во-первых… Сиба… От тебя воняет псиной, — когда тот оскорбленно ахает (хотя это шутка, и воняет от него только сигаретами), Кунисигэ добавляет: — Либо одевайся, потому что в доме Тихиро, либо опять превратись в собаку. Когда Сиба подается к нему, Кунисигэ только щурит глаза. Взгляните в эти бесстыдные глаза. Будто собака, которая напроказила, а теперь… нет, стоп, пора завязывать с подобными аналогиями, это уже как-то некультурно! Грубо что ли? Его дыхание обжигает шею Кунисигэ. Тот закатывает глаза. Еще со школы флиртует так, что хоть плачь, хоть падай. — А если я не сделаю этого?.. — Боюсь, на непослушную собаку надо будет надеть намордник. — А если мне это понравится?.. О боги. Кунисигэ убирает руку и снова тянется за пивом. Нет, на трезвую голову он такие разговоры вести не готов. — Сиба, радость моя, я все понимаю, но флиртовать, когда ты только что выглядел, как собака, а теперь сидишь рядом со мной с голой жопой… Это как-то слишком. Дай мне что ли попривыкнуть, — потом смотрит на него критично. — А будешь себя плохо вести… посажу тебя на цепь. — Это ты со мной так заигрываешь, да? Кунисигэ вздыхает. Пожалуй, кое-какие методы дрессировки ему все же пригодятся. Надо же как-то приручать Сибу быть нормальным человеком и вести себя порядочно, а не как какая-то дворовая псина. Он еще раз смотрит на него, сидящего рядом нагишом, вздыхает, а потом смотрит на луну, но та безмолвна, и все, что тут остается — разве что взвыть.