Кульбиты судьбы Станислава

      Машина подъехала к высокому каменному забору. По бокам замысловато-решетчатых, с позолотой ворот стоят навытяжку два коротко стриженных подростка лет по 14. Оба в синем сукне. Обтягивающая, с воротником-стойкой и рукавами по локоть, коротенькая курточка и шорты по колено. Черные башмаки из мягкой кожи. Увидев машину, кинулись открывать ворота.       Костик опустил стекло, высунул руку, щелкнул пальцами. Парнишка с его стороны подбежал, открыл дверь, поцеловал Костины туфли и встал на колени, робко опустив голову.       — Здравствуйте, господин Константин.       — Почему у ворот? Ты же мой лакей, — неожиданно для меня строг Костик, вздернув за подбородок голову привратника и заставив смотреть в глаза. — Натворил что?       — Ннннееет. Госпожа графиня купила вам нового. А меня… вот.       — Хм… Разберемся.       Костик улыбнулся, потрепал парнишку по волосам. У того глаза загорелись надеждой.       

* * *

             Мы покатили в глубь обширного парка по выложенной большими плитами дороге. В стороны отходят широкие аллеи и тенистые дорожки.       Я изумлен. Лакей — это понятно. Но… «Купила». Стоит в пыли на коленях. Целует обувь…       — Холоп. У нас их много, — пояснил Костик. — Личные, комнатные, выездные, кухонные, парковые….       Впереди послышался визг.       — Во! Малышня дорожки убирает, — показал Костик налево. — Лентяй попался, видать. Пошли, глянем.       

* * *

             На широкой мощеной аллее сидит в ряд на корточках группа стриженых почти налысо мальчиков лет по 10. В таких же, как у привратников, курточках и шортах, только сукно серое. У каждого рядом стоит ведро. Мальчишки, то и дело окуная в воду жесткие щетки, старательно трут плиты.       Перед рядом стоит боком к нам мускулистый молодой парень в более привычной мне для слуг зеленой бархатной ливрее. Между ног у него зажата голова согнутого мальчишки-мойщика со стянутыми до колен шортами, и парень размеренно стегает его по голому тощему заду упругим плетеным хлыстом.       Пацан вертится, дергается, подпрыгивает, судорожно хватает воздух широко разинутым ртом и визжит. Вихляющаяся туда-сюда попа густо исчерчена красно-багровыми полосами.       Увидев нас, парень опустил хлыст и поклонился.       — Здравствуйте, господа. С приездом!       — За что? — кивнул Костик на плачущего, сжавшегося мальчишку.       — Ленится Серый. Все утро подгонял. Только отвернулся — он в ведро башкой. Жарко, видите ли.       — Отпусти.       Выпоротый, не подтягивая шорты, встал на колени, склонил голову, руки заложил на затылок. Худощавый, зеленоглазый. Дышит неровно.       — Че застыл? — удивился Костик, отвесив подзатыльник.       Серый, не вставая с колен, метнулся к ведру, схватил щетку и, затравленно оглядываясь, принялся тереть плиты.       — Неча глазеть, — отобрав у контролера хлыст, Костик стегнул ягодицы Серого, откляченные из-под задравшейся курточки. Тот с воплем растянулся на плитах, тут же вскочил на колени и заработал щеткой еще быстрее.       — Вот как надо. Пока задницу порешь, он не работает. А тут быстро и понятно. Лениться не давать только. Ясно? — наставительно, по-взрослому пояснил Костик.       — Ясно, господин Константин, — контролер смущенно опустил взгляд.       — Штаны изгваздаешь, изорвешь, тупица! — вновь хлестнул Костик мальчишку. — За них деньги плачены. Долой!       Серый с визгом вильнул попой, дрыгнул ногами, сбрасывая и так уже болтающееся на щиколотках.       — Всем снять! — отшвырнул Костик пинком шорты Серого. — На колени!       Щетки мальчишек, суетливо стаскивающих одежку и опускающихся на колени, оттопыривая испуганно сжавшиеся голые попы, торопливо скребут по плитам с тоскливым скрежетом.       — Подбери все, — велел Костик контролеру. — Выстирать до отбоя и на склад сдать. Назад выдашь самому старательному за месяц. И впредь так. Кто трудится — тому штаны и сечки меньше. Кто ленится — тот всегда гол и часто дран. А этого, — вздернув за ухо голову Серого, глянул в переполненные страхом и слезами глаза, — ко мне пришлешь. Чистого! Пошли, Дима, мама ждет.       До машины нас провожают разноголосые пронзительные вскрики. Контролер, уязвленный недовольством и поучением молодого хозяина, то и дело подбадривает мойщиков, проходя вдоль ряда выпяченных под хлыст обнаженных мальчишеских ягодиц.       

* * *

             У крыльца трехэтажного дворца встретила Костина мама, Евдоксия Ардалионовна. Высокая сухощавая женщина. Губы строго поджаты. Сразу видно: не забалуешь. Даже Костик присмирел, выбираясь из автомобиля.       Она, однако, улыбнулась. Приобняла Костика. Поцеловала в лоб.       — Здравствуй, сын.       — Мама, это Дима. Мой друг.       — Да-да, ты писал. Добро пожаловать, Дмитрий. Здесь ты словно дома.       Тройка лакеев явно за 20 в ливреях из голубого бархата тем временем суетливо достают из грузового отсека автомобиля чемоданы и дорожные сумки. Я шагнул было к своему багажу, но графиня взмахом руки остановила.       — Все отнесут, разберут и разложат-развесят в ваших комнатах. Проголодались? Сейчас чаю попьем. Обедать рановато. Присмотри тут, Григорий, хорошенько, — оглянулась на седовласого управляющего с серебряной цепью на груди поверх ливреи опять же из голубого бархата, но с серебряной вышивкой и, ласково взяв нас за плечи, повела во дворец.       

* * *

      У всех двустворчатых дверей в анфиладе залов и комнат, переливающихся разноцветным мрамором, сияющих позолотой, затянутых узорчатыми шелками и гобеленами, увешанных красочными картинами, отражающих Солнце в натертых до блеска наборных паркетах, склоняются в поклоне, открывая нам путь, по двое подростков года на два постарше мойщиков. Привратники. У этих курточки и шорты из красного бархата.       Но вот у новой двери один вытянулся по струнке при виде нас, второй же замешкался, не улыбнулся приветливо, одной рукой трет заплаканные глаза, а другой — попу.       — Как стоишь? — с ходу отвесила пощечину графиня. — Григорий, где ты там?       — Ваше сиятельство, у буфета поймал SN, — из-за спины графини погрозил мальчишке кулаком запыхавшийся дворецкий. — Пару конфет стащил. Выпорол, чтоб неповадно впредь. Ваше сиятельство, простите, не решился мелочью беспокоить.       Графиня нахмурилась, удивленно-грозно воззрившись на привратника. У того, уткнувшегося взглядом в пол, снова налились слезами непросохшие еще глаза. Уже обе руки сами собой ухватились за попу.       — Вы-по-рррр-ол. Не стал бес-по-коооить, — протянула графиня с издевкой. — Знаю я. Жалеешь всех, старый хрыч. Розог полсотни всыпать. На конюшне. Строго!       Привратник валится на колени. Целует сафьяновые башмачки хозяйки.       — Простите! Не буду! Никогда! Пожалуйста!       — Пойдемте, мальчики. Чай стынет, — оттолкнула его графиня. В дверях обернулась к дворецкому, уже тащащему за ухо скулящего и упирающегося подростка. — Потом съест 20 конфет. Клизму с имбирем, — усмехнулась. — Чтобы задница не слиплась. Обертки мне покажет. Без штанов!       — Имбирь жжется — жуть, — прошептал мне на ухо Костик. — А конюшие так секут — будто мясо сдирают.       Второй привратник, тоже сжавшийся в комок страха, дрожащими руками закрыл за нами белую дверь с резной позолотой, отдалив вопли провинившегося собрата.       

* * *

             За роскошно накрытым столом — чай, кофе, соки, пирожные, конфеты разные — и за разговорами время летит незаметно.       В дверь поскреблись. На голос графини вошел дворецкий. Все также за ухо подвел к столу давешнего привратника. Курточка у того помятая, пыльная, в пятнах пота. Комок шорт держит в руке. Зареван, хотя и умыт вроде. Идет враскоряку. Опустился на колени, глядя в пол.       Кругом — взмахнула веером графиня.       Да, не соврал Костик. Худощавые ягодицы густо покрыты поперечными багрово-синими рубцами. Вспухшими, кое-где с каплями крови.       Графиня кивнула.       — Ну, SN? Наелся конфет вдоволь? — потрепала по длинным, до плеч, каштановым волосам. Тот закивал головой. Протянул робко пригоршню блестящих фольгой разноцветных оберток. — Хорошо. А чего курточка грязная? — длинные пальцы жестко схватили прядь волос, дернули, задирая голову.       У SN кривятся губы. Будто не знает графиня, каково это — порка на конюшне… Молчит. Оправдываться — бесполезно. Повиниться — и без того накажут. Просить — без толку.       Рука отпустила.       — За курточку ремня отмерь ему, Гриша, и в казарму. Без обеда и ужина. Сладкого стрескал прорву.       SN сжался, уткнувшись взглядом в пол.       — Отлежится. Штаны к утру, чай, надеть сможет, — продолжила графиня. — К воротам его. Вместо Лешки. Сын своего лакея хочет вернуть. А того, что купила для Константина, приставь Дмитрию лакеем.       Глаза SN блеснули печальной радостью. Третья порка за день не сахар, конечно. Особливо после конюшенной. Ну да Григорий пожалеет, авось, чуток похлещет и чем подлечить выдаст… У ворот стоять под палящим солнцем навытяжку день-деньской тоже то еще тягло. Но ведь не сейчас это, потом, завтра. Опять же в штанах, без подхлестов бессчетных, как у несчастных мойщиков парковых.       — Спасибо, госпожа графиня. Простите.       Поднялся с колен и с изящным поклоном, хотя и кривясь от боли, попятился к выходу.       Я проводил его взглядом.       Фигуре сам Аполлон позавидует, кожа — кровь с молоком, глаза — как лучистые в солнце топазы, роскошные волнистые волосы, стрелки бровей вразлет…       А эти аристократично-утонченные кисти и длинные пальцы, пусть и с обломанными о скамью в конюшне, грязными ногтями…       А поклон… Такому не учат. Эта грация прирожденно дана Природой.