君はそれだけで美しい

Хэйян движется так медленно, что ничего другого и не придумать. Справочник в руках девушки упал, она потянулась за ним и в очередной раз спросила строчку, страницу, абзац у девочки-пятилетки. Та девчонка назвала и улыбнулась, но улыбка то была пусть и детская, но усталая и Тиори сказала ей цитату: —君はそれだけで美しい, – девочка хлопнула в ладоши, а каштановолосая показала знак тишины. Тиори в который раз устало вздыхает и женщины, девушки, девочки повторяют за ней. Солдаты чужой страны караулят хэйян, из-за чего все так медленно, что просто ужасно. А Тиори потирает переносицу. Сон был ни к чему, а маленькие девочки рядом с Тиори спят у нее на ногах и плечах, а она позволяет и почти не дышит, чтобы не разбудить. По ощущениям, они почти прибыли на Север. Стало заметно холоднее, порванные костюмы и платья совсем не спасают от холода и Тиори просит одеяла. Одеяла не дают, говорят терпеть и Тиори начинает ругаться. Тиори, когда дело касается детей, превращается в совсем невыносимое существо. —Еще раз повторяю; дайте одеяла детям! Вы изорвали одежды, вы – обрекли на страдания сотни тысяч людей, так сделайте в вашей жизни хоть что-то хорошее, что-то, за что вас зауважают по-настоящему! – она огрызается, из хайяна намеревается вылезти, но запихивают назад, а бить не бьют, а она начинает понимать почему. Они подарят всех их аристократии. Они не посмеют причинить боль; не из-за жалости, конечно, а лишь потому что не пожертвуют временем, что располагали Царицу к себе, чтобы услышать, как хрипят в преддверие смерти пленники. Как бы сильно им этого не хотелось. —Эгоистичные ублюдки, – солдаты Тиори достают под вскрики, ошмётки одежды ничего не прикрывающей оголяют еще больше кожи; Тиори стоит полуголой, отмечает и торчащие кости, многочисленные, старые и новые синяки, которые она заработала пока вырывалась, пока билась об чужое оружие, пока по чистой случайности ударялась об стены в хэйяне. И холод. Врезающийся словно пули, парализуя конечность. Заставляющий дрожать, как лист на ветру. Холод паразитами проникает в организм, и у Тиори от такого сравнения к горлу подкатывает тошнота. Тиори трясется от холода, пока ее ведут к другому хайяну под крики девочек, которым другие женщины закрывают рты и увлекают справочником каштановолосой повторяя игру. Тиори жалостливо стонет, но на это не реагируют в новом хайяне. За повозкой виднеются крыши домов, храмов, столбы и заснеженные вершины гор, Тиори не принимает, не хочет принимать то, что к семье она не вернется. Если они вообще остались живы. Она замечает, как в ее хэйян, к девочкам, приносят одеяла и к собственному ужасу, ударяется о коробку головой, теряя сознание. Очнулась она уже на площади столицы, под радостные возгласы жителей, под слезы счастья, под топот копыт лошадей. Она прячется в собственных коленях лицом, скрывая слёзы. Все в шубах, в шарфах и перчатках, на них смотришь и ощущаешь холод, который пробирается под кожу червями. Её солдаты выводят из хэйяна перед большим домом, Тиори кусается, пинается, ноги босые в снег упирает, лишь бы не потакать, лишь бы не лелеять, лишь бы не позволять. А заводят ее все равно, передают в руки женщине и та, почему-то не обращается с ней как с пленной; ведет в ванну, мыльным корнем натирает кожу головы, а Тиори всё равно кусается, все равно из воды вылазит, но ее служанки заново усаживают, заставляя воду мыльную глотать. Её вытирают, а под руками ощущаются лишь выпирающие кости. Её ведут в большую комнату к другим девушкам, пытаются новое платье надеть, а Тиори рвёт его и бежит, но её служанки Госпожи Софьи снова ловят, снова корсет зашнуровывают и ведут на занятия. Они не сомневаются, что этикет, манеры она знает, но другое ей предоставить, чтобы успокоить не могут. Царица варежки снимает и кладет рядом с собой, белые волосы, словно нити луны, волнами обрамляют лицо и глаза, такие проницательные, живые, похожи на лёд на Байкале. Шуба по полу волочится, потому что всех слуг Царица отослала по их родным домам. В зале сидят лишь Пьеро и Чайльд, потому что юному княжичу выбирают невесту, а Пьеро, потому что Царица приходить не должна была вообще; Любовь, та, что стала Царицей, отложила все дела, узнав о свадьбе Одиннадцатого Предвестника, которого она нежит и лелеет как собственного сына, ведь все дочери и сыновья женившись, совсем не пишут письма матушке, пусть и видятся они по праздникам, ей бы правда хотелось видеть детский почерк, кляксы и письма о том, какие пироги сегодня готовила кухарка… Эх, да не об этом! —Итак, княжич, невестку ты себе приглядел?–спрашивает Царица и подставляет под голову руку. В Царском дворце тепло, даже если на улице холод стоит как в аду по Аль-Данте. Чайльд через стол перегибается и с улыбкой на устах произносит: —Царица, да кого прикажете, ту в жёны и возьму! Все девушки очаровательны в нашей Снежной, а заморские – экзотичны и красивы, да только мне нет дела. Я на верность вам присяг, потому и вашему слову повинуюсь. —Чайльд, ох, Чайльд! Ты же так молод, так красив, неужели тебе ни одна девица не приглянулась? – Царица руку тянет к рыжей макушке и треплет и без того беспорядочные волосы, на что предвестник, будто кот, голову под прикосновения подставляет. —Нет, Царица, вы не поверите, но так и есть! —Выберу я тебе невестку, Пьеро, будь добр, предоставь всю информацию об инадзумских девушках, а так же о наших, отечественных!–Царица снова варежки надевает, белые, как снег, на них даже снежинок не видно и из зала выходит, пока Пьеро качает головой, в знак верности и согласия. Чайльд, будто щенок, разочарованно вздыхает об уходе Любви, как псы, после ухода хозяина.