Русский Новый год

Две недели до Нового года. Русского Нового года. Дадзай был почти в отчаянии. Он мог бы подарить странную безделушку или потратиться на дорогой подарок, но все не то. Это первый совместный Новый год с Федором. Первая годовщина с переезда в Санкт-Петербург. Нужно было что-то особенное. Казалось, прошло всего лишь одно мгновение с прошлой зимы, когда они, не имеющие ни малейшего понятия, куда заведет судьба, решили переехать на родину Достоевского. Осаму здесь нравилось. Правда, нравилось. Холодная снежная зима на фоне домов старого Петербурга, прохладная весна с перепадами температур, теплое солнечное лето с дождями и влажная переменчивая осень — всё это Дадзая завораживало, заставляло каждую прогулку останавливаться и подолгу рассматривать живописные пейзажи. В Йокогаме такого не было. Русский язык вызывал затруднения только в первые месяцы переезда, однако с постоянной практикой и доскональным изучением всего и вся уже под конец лета Осаму говорил свободно и почти без акцента. С Федором, тем не менее, они до сих пор мешали в речи японский и русский, но никого из них такое положение дел не изумляло — они этого попросту не замечали. — Что ему подари-ить? — Осаму, укутавшись в одеяло, сидел на кровати и разговаривал по телефону. Достоевский как раз только ушел на первую работу, которая обычно требовала его присутствия в офисе со вторника по четверг. В остальные дни он работал дома с Дадзаем. — Чего?! — вскрикнул он, возмущенно оторвав трубку от уха. — Нет, нет, это не то. Надо что-то получше. «Какая-то фигня для нашего программирования» — слишком скучная вещь. Ты же его знаешь дольше меня, Коль! Наверняка он хотя бы раз что-то говорил. Чего? Ни разу?.. — юноша обреченно плюхнулся на кровать. — Ладно-ладно, придумаю сам что-нибудь. Бывай. Призрачные надежды испарились, как только Осаму сбросил звонок. Он-то действительно верил, надеялся, что хотя бы зацепку получит. Ни словом, ни жестом они не обмолвились с Достоевским по поводу новогоднего подарка за эти месяцы — обычно ведь не дарили их друг другу на праздники. Однако этот год чувствовался как-то по-особенному. Часто они дарили подарки только на даты, понятные лишь им двоим. Никто не спрашивал, по какому именно случаю, — частенько сложить два и два было не трудно. Осаму не хотел спрашивать у Федора про подарок. Это должно стать сюрпризом. Чем-то сокровенным, чем-то, что он должен сам выбрать для этого демона с фиолетовыми глазами. Дадзай бездумно смотрел в серый потолок. Из щели в окне, откуда-то сбоку, дул холодный ветер. Это нервировало. Надо что-то придумать, но идей не было абсолютно. Если уж Гоголь, друг детства Доста, не смог ничего предложить, хотя знал Федю чуть ли не всю жизнь, то что он может?! Это оставалось до сих пор непосильной задачей для измученного мозга. Шумно выдохнув, Осаму плотнее закутался в одеяло и принялся наверстывать упущенные часы сна из-за очередной бессонной ночи.

***

Декабрь пришел незаметно для Федора — он настолько заработался на двух работах, что как только взглянул в потертый настенный календарь рядом с рабочим столом, на секунду замер в удивлении. Не могло уже наступить семнадцатое число. Больше половины месяца… Достоевский размял затекшую шею и, наконец, отключив компьютер, стал собираться домой. Дом. Еще два года назад это слово казалось чем-то далеким и недосягаемым, на него он не надеялся и даже мысли подобной не допускал. А теперь он здесь, в горячо любимом Санкт-Петербурге, где провел годы мрачной юности. Теперь он здесь с самым важным человеком в его жизни — с его настоящим и будущим. Хотелось, сильно хотелось что-то сделать, подарить, купить ему. Отметить эту дату не только в разуме, но и сохранить об этом напоминание. Федор накинул зимнее черное пальто и, выйдя на морозный воздух, закурил сигарету. Так ему думать почему-то легче было — никотин заполнял легкие и освобождал разум от ненужных забот. Люди уже вовсю готовились к празднику: улицы освещали причудливые гирлянды в виде звезд, а витрины магазинов были усеяны новогодними игрушками и подарочными упаковками. Даже в глазах рябило от такого многообразия и яркости. Надо было что-то подарить. Вот только что? Ни одна вразумительная мысль в голову не приходила. С Осаму они часто и много разговаривали обо всем подряд: о жизни, о прошлом и будущем, о планах, о религии, об абстрактных темах, но ни разу — о подарках. Даже смешно. Достоевский ухмыльнулся, а взгляд в это время зацепился за очередную светящуюся витрину. На этой — новогодние искусственные елочки, белые ангелы, держащие серебряные венки-кольца, яркая золотая мишура и елочные игрушки. Он замедлил шаг, невольно любуясь застекленной картиной. Взгляд перевел на следующий магазинчик — оттуда до невозможного сильно пахло свежей выпечкой. Наскоро потушив сигарету, он, недолго думая, вошел внутрь. Пройдясь глазами по витринам, Федор выбрал имбирное печенье в форме звезд и свежеиспеченный морковный кекс. Оставшаяся дорога до дома прошла в странном оцепенении: взгляд разбегался из-за цветных всполохов гирлянд, а разум отказывался фокусироваться на чем-то одном. В лицо бил снег, но сейчас это не имело значения. Достоевский завернул в небольшой переулок, освещаемый лишь одним, изредка мигающим, фонарем. При ярком свете снег приобретал причудливые очертания — снежинки, словно в танце, кружились, постоянно меняя направление, и подсвечивались холодным светом. Федор остановился, залюбовавшись. — Красиво, — донесся голос откуда-то сбоку, из тени дома. Но Достоевский с легкостью его узнал и, не отводя взора от снежного танца, ответил: — Очень. Только сейчас глаза зацепились за фигуру без верхней одежды и в одних тапочках. Закатив глаза, Федор пошел в сторону подъезда. — Вы, молодой человек, когда-нибудь точно заболеете чем-то посерьезнее простуды, если будете разгуливать в таком виде, — уже зайдя в теплый подъезд, пробурчал Достоевский. — И чем же? — с привычной нахальной улыбочкой ответил паяц, проходя вслед. — Много чем… — Федор протянул часть пакетов Дадзаю, начиная подниматься по лестнице, — лифтом они почти не пользовались, все равно жили на третьем. Квартира встретила их теплом. Как всегда, на кухне и в комнате, горел приглушенный свет. Переодевшись и поужинав, Достоевский лег поперек двуспальной кровати, наблюдая, как Осаму одно за другим поедал имбирное печенье. Непрошеная улыбка вдруг возникла на лице, но тут же мгновенно исчезла. Было спокойно. Незаметно клонило в сон. — Саму, — Достоевский окончательно улегся в кровать, накрывшись одеялом до подбородка, — спокойной ночи. Дадзай кивнул, приглушив свет. — Спокойной, Федь.

***

Он проснулся из-за крупной дрожи, пробивающей всё тело. На часах половина пятого, а Осаму еще не было в кровати — снова бессонная ночь. Темно. Достоевский с трудом поднял тело и прошел на кухню. — Ты чего встал? — Дадзай, все это время работавший за ноутбуком, поднял взгляд на вошедшего. — Заболеваю, кажется, — Достоевский налил себе чаю и уселся рядом. – Вот вроде разгуливал без верхней одежды вчера не я, а все равно заболел, — задумчиво проговорил он и сразу закашлялся. Градусник доставать было не нужно, да и, честно говоря, подниматься сейчас очень не хотелось. По ощущениям, не меньше тридцати семи. Паршиво. Дадзай молча встал и, мазнув губами по лбу Достоевского, прошел к тумбочкам искать что-то. В голове промелькнула мысль о лекарствах, которые надо бы купить, только в округе нет ни одной круглосуточной аптеки. — Вот оно! — с победным шепотом он поставил перед недоумевающим Федей банку с темно-красным содержимым. — Земляничное. Коля еще присылал в начале осени, помнишь? Достоевский помнил. Гоголь отправил им еще в сентябре пять банок варенья разных вкусов. Пропадали те скоропостижно и незаметно, только вот земляничное почему-то всё стояло. Даже из головы вылетело. Съев пару ложек, бледный демон ушел досыпать.

***

— Нет, сиди, — Дадзай укладывал Достоевского в полуобморочном состоянии, который настойчиво пытался собраться на работу, обратно в кровать. Температура, кажется, повысилась еще больше за ночь. Федор что-то бормотал про «ответственность и начальство», но на эти заявления Дадзай даже не реагировал. Лишь отправил короткое сообщение с телефона Доста его начальнику, написав, что на этой неделе тот больше не выйдет. — Я за лекарствами. Постарайся не умереть, это ведь все-таки по моей части, — пошутил паяц, накидывая первую попавшуюся куртку. Спринт до ближайшей аптеки не должен занять более десяти минут. Вероятно. После хлопка входной двери квартира погрузилась в звенящую тишину. Достоевский чувствовал, что вот-вот расплавится. Он приоткрыл глаза, чтобы вновь сразу же погрузиться во тьму. В следующий раз проснулся от знакомого голоса. Бинтованные руки протягивали несколько разноцветных таблеток, недолго думая, Федор запил их водой из стакана с тех же рук и вновь отключился. Осаму не нравилось такое состояние Феди. Они достаточно провели времени вместе, чтобы можно было понять, — Достоевский болеет либо во время второго пришествия, либо когда вот-вот умрет, что в целом равноценные вещи. Хотя болезненные состояния у того были постоянным явлением, тяжело Федор заболевал редко, но метко. Убедившись, что температура у больного снизилась, Осаму заново засобирался в магазин: надо было докупить лекарства, которые он не успел купить второпях, и какие-нибудь продукты. Достоевский проснулся — Дадзая рядом не было. Кое-как поднял себя с кровати и прошел на кухню. Голова больше не ощущалась чугунной, а конечности не были налиты свинцом. Температура явно снизилась, да и общее самочувствие стало в разы лучше. Заварив чай и нарезав остаток вчерашнего морковного кекса, он погрузился в раздумья. Раз уж все равно сидит дома до конца недели, времени выбрать подарок Осаму будет полно. Внезапно в голову пришла простая мысль. И как только он не додумался об этом раньше? Достав телефон, принялся рыться в контактах. Точно он должен был у него быть. Написать нужно было предположительно другу Дадзая — Сигме. Федор в своем письме не говорил ничего лишнего: всё только по делу. Так, мол, и так — не знаете ли, чего Дадзай очень все это время хотел? Ответ на сообщение пришел неожиданно быстро, пусть и был бессодержательным. Его друг ничего сказать не мог. Точно ли тогда друг? Раздраженно выдохнув, Достоевский выключил телефон и принялся допивать чай вприкуску со сладостью. Он действительно хотел подарить что-то запоминающееся. Память, конечно, у обоих была идеальная, но… Хлопнула входная дверь, прервав вязкий поток мыслей. Федор перевел взгляд на Дадзая, вошедшего на кухню с пакетами. — О, уже встал. Быстро ты, — тонкие губы тронула улыбка. Не натянутая и искусственная, какую обычно Осаму изображал на людях, — эта была слабая. Искренняя. — Думал, до вечера отдыхать будешь, — он принялся расставлять продукты по местам, но, не дойдя и до половины, бросил пакеты и сел напротив Федора. — Нет уж, — хрипло отозвался Достоевский. – Мне, конечно, сейчас хуёво, но не настолько, чтоб в анабиоз впадать. Смотрю, закупился, — кивок в сторону игнорируемых пакетов. – О, да! – Дадзай оживился и вновь стал раскладывать продукты и лекарства, попутно рассказывая, как чуть не навернулся на льду три раза по дороге в магазины, и как его — в трех случаях из трех — спасли исключительно воля Божья и, быть может, немного — хороший вестибулярный аппарат. Остаток недели прошел быстро. Уже во вторник Федор, полностью выздоровевший, собирался на работу. Новый год неотвратимо близился. Об этом сообщали рекламные стенды на дорогах, предпраздничная суета и огромный объем работы, который свалился на Достоевского, как только тот вышел с больничного. Ему пришлось работать вдвое больше, чем раньше — порой, даже времени на обед не было. Приходил домой он поздно вечером и, из последних сил идя в душ и ужиная, валился спать. Осаму ни о чем не спрашивал, не выказывал недовольство таким распорядком Федора — сам был не лучше. Едва ли, даже находясь сутками дома, спал больше четырех часов. Бессонница в это время всегда навязчиво усиливалась, но Дадзай не хотел пить снотворные. По его мнению, они так же, как и антидепрессанты, стирали часть его личности, только делали это во сне, незаметно. В такие дни они обычно не разговаривали. Пересекались на кухне или в ванной, но друг другу не говорили ни слова. Так было проще. И они ценили это безмолвие — разговоров хватало и вне дома. Было незаметно, как быстро шли дни, — всё слилось в бесконечный круговорот. Изредка спасали выходные, в которые оба отсыпались, и редкие прогулки по вечернему городу, который не переставал сверкать яркими огнями.

***

Завтра Новый год. Они отдыхали все воскресенье. Кажется, только с полноценным отдыхом можно было уже выдохнуть спокойно. Всё было как-то по-другому. Настроение у Осаму с начала дня задалось: он даже завтрак приготовил. Именно поэтому Федор проснулся от запаха кофе. — Доброе, Федь, — слабая улыбка коснулась губ паяца. Они впервые общались после перерыва. Тяжесть на душе куда-то исчезла, оставляя место совершенному удовлетворению по случаю дней без работы. Благо, в прошедшую неделю трудоголизма они заработали достаточно. — Доброе, — тихо отозвался Достоевский. Всё вернулось обратно: Дадзай весь день разговаривал без умолку о том-о сем, планируя предстоящий праздник, а Достоевский слушал с улыбкой на устах, изредка добавляя что-то к этому плану. Обоих выдавал лукавый блеск в глазах, однако никто не собирался, конечно же, ни о чем расспрашивать. Обычно им хватало лишь взгляда. Что-то точно будет. Затишье — примерно так можно было описать чувство перед этим Новым годом. Осаму с Федором полностью оградились от внешнего мира, так делали они нечасто, но все в их небольшом окружении о такой особенности знали. В новогоднюю ночь они будут существовать только друг для друга.

***

— Фе-едь, — протянул Осаму перед зеркалом, укладывая кудрявые волосы. — Хочу тебе кое-что показать, давай выйдем? Оденься только потеплее. Это был вечер тридцать первого. Вчера они вдоволь наговорились, поэтому сегодня их день состоял в основном из небольших покупок: мандарины, готовые закуски и вино. Они не разговаривали много, предпочитая насладиться этим ночью. — Не поздновато? — лукаво улыбнулся Достоевский, но, тем не менее, встал и надел зимнее пальто. Выглядел он сейчас не хуже самого дьявола: белоснежная рубашка, черные выглаженные брюки и черные уложенные волосы. К удивлению Достоевского, Дадзай повел Федора не вниз, а вверх — на крышу. Уж где он достал от нее ключ — неясно, но такое плевое дело явно было Осаму по силам. — Прошу, — произнес он лукаво, открывая дверь и представляя взору Достоевского пару пледов, вино и закуски, стоящие рядом. Когда только успел? — Как... — Достоевский замолк, совершенно не зная, как комментировать происходящее. Всё это лишь наталкивало его на очень-очень занятные мысли, — интересно, — закончил он, проходя вперёд. Крыша была обычная, такая, какие бывают в серых панельных домах. Край ее был огорожен невысоким бортиком, и именно на него уселись юноши, свесив ноги в пустоту. Внизу сновали редкие люди и шумные компании. Но вид — вид — был просто бесподобным. С такой высоты открывался невероятной красоты пейзаж. Федор никогда не отрицал красоту Петербурга, однако именно такую видел впервые. Свеч было не нужно — все освещалось яркими огнями. Тут было очень холодно. Но плед поверх зимнего пальто, занимательная беседа и согревающий напиток сделали свое дело быстро, и он этого неудобства практически не замечал. Время текло незаметно. Достоевский взглянул на часы — полчаса до полуночи. Нет, еще рано. Бутылка вина заканчивалась: у обоих был налит последний бокал. Дадзай взглянул на темное небо. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. — Знаешь, Федь, — Осаму расслабленно откинулся назад, опираясь на руки. — Мы ведь впервые встречаем русский Новый год здесь. — Разве это важно? — аметистовый взгляд скользнул по шее и запястьям Осаму, возвращаясь к коньячным глазам. — Сам прекрасно знаешь, какое это имеет для нас значение. Точнее, не имеет. — Он отпил вина и повторил позу паяца. — Знаю-знаю! — рассмеялся Осаму, махая свободной рукой. — И, тем не менее, мы сидим здесь в эту ночь. — Где-то вдалеке раздались громкие салюты, видны были фиолетовые, белые и зеленые всполохи искр. На несколько минут разговор умолк: оба наблюдали за этим зрелищем. Фейерверк прекратился. — Сидим. — Подтвердил Федор. Глаза его теперь неотрывно смотрели в темные омуты напротив. Оба чего-то выжидали, но ни один из них не решался на следующий шаг. — Так почему мы тут сидим? — бледные губы изогнулись в слабой улыбке. — Почему ты меня сюда позвал, Дадзай? Осаму развернулся к Достоевскому корпусом. Тот сразу же отразил это движение. — Почему? — задумчиво проговорил Дадзай, и на лице его в этот миг не было и тени улыбки. — Потому что, какими бы глупыми ни казались эти праздники, даты и числа, сейчас все по-другому. Ты это чувствуешь тоже, иначе и не последовал бы за мной, — он больше утверждал, нежели спрашивал. Достоевский только кивнул. — Ты и сам знаешь, какая сегодня дата. — Снова кивок. — Я хочу сказать, Федь, что ты — мое настоящее и мое будущее. Поэтому я хочу, чтобы ты принял этот подарок. Осаму достал из кармана брюк серебряное кольцо в виде венка. Крохотные еловые ветви не отяжеляли украшение, наоборот — делали лишь изящнее. В его середине была изображена небольшая луна. Федор выглядел пораженным. Несколько томительных минут он неотрывно глядел на него, но паяц воспринял эту тишину иначе. Рука с кольцом потянулась обратно в карман, но тут же была остановлена. Дадзай вопросительно взглянул. Теперь удивляться был его черед. Бледные руки вытянули из пальто точно такое же серебряное кольцо. Отличалось одно — посередине виднелось солнце. Воцарилось безмолвие. Секунда — и оба юношей засмеялись. В смехе этом выражалось всё: спокойствие от снятого напряжения, удивление и искренность. — Ты тоже, — проговорил Федор, когда первая волна тихого смеха смолкла. — Тот магазин, да? — улыбнулся он, глядя куда-то в сторону домов. — Да, — кивнул Дадзай. — Рядом с пекарней. Кольца были надеты на безымянные пальцы. Осаму еще долго держал в своей руке холодную руку Достоевского, согревая её. — Саму, — после долгого молчания произнес Федор. — Я выбираю каждый свой день быть с тобой. Я выбираю тебя. Ты… — слова давались с трудом, — очень мне дорог. — Аметистовый взгляд опустился на кольца. — Разные, — прошептал Достоевский. — Но связаны, — худые руки поочередно очертили луну и солнце. Темные омуты поднялись на Достоевского. Где-то вблизи дома раздался оглушительный салют. Юноши вздрогнули, и в этот миг в обоих спустился невидимый спусковой крючок. Осаму втянул Федора в томительный поцелуй. Пальцы зарылись в черные волосы, растрепывая их. Достоевский в долгу не остался — ледяные руки потянулись под свитер, задевая ребра, грудь и ключицы. Паяц вздрогнул, дыхание перехватило от такого контраста. Федор улыбнулся в поцелуй, продолжая исследовать тело напротив. — Демон, — прошептал Дадзай, кусая нижнюю губу. Кажется, выступила кровь, — чувствовался металлический привкус — но он сразу же слизал её. — Шут, — лаконично ответил Федор в перерыве между шипением от мимолетной боли из-за укуса и почти неслышимым вздохом. Тела сплелись, они балансировали на краю, но это захватывало дух. Бутылка со звоном скатилась с бортика, громко стукнувшись о поверхность крыши. Несмотря на то, что на улице стоял минус, было жарко. Очень жарко. Достоевский отстранился первый. Дадзай лукаво улыбнулся, тяжело дыша и радуясь этой небольшой победе. Демон несильно ухватил Осаму за волосы на затылке, притягивая нахальное лицо к своему. — Мы разные, — хрипло прошептал Дадзай. — Но связаны, — выдохнул Достоевский, коротко целуя в уголок губ и притягивая в крепкие объятия.