Post hoc ergo propter hoc

      — Гордость, гордость… Да какая к черту гордость! Быть сильнейшими — это обязанность, должность, статус. Им не понять. Нам приписано так, Сугуру, нам так надо, — Сатору пинает попавший под ноги камень, — разве мы виноваты?       Цветущая вишня сладостно пахнет, и теплый ветер путает этот аромат в коротких волосах. Сугуру слушает Годжо вполсилы, разглядывая узор опавших лепесктов на земле. Что-то маячит в этом рисунке до боли знакомое, но он не может уловить цельный образ и, наконец, собрать головоломку. Гето нетерпеливо вдыхает полной грудью и с подозрением замечает, что вишня отдает гнилью. Это неприятно отрезвляет. Сугуру переводит раздраженный взгляд на Сатору, и тот меняется в лице, замедляя шаг.       — Что?       Сугуру неопределенно качает головой, опуская уставшие плечи. Они оба раздражены — по сути одним и тем же, только Сатору, талантливый во всем, к тому же обладает способностью большинство вещей не принимать близко к сердцу, а потому без задней мысли начинает болтать о чем-то другом.       Сатору говорит, что наша обязанность — быть сильнейшими… Обязанность сильнейших — защищать слабых, защищать немагов, но…       Вечерний воздух сгущает запахи, тяжело ложится на плечи. У Сугуру начинает подкруживаться голова, лепестковый узор пьяно петляет и пляшет перед глазами. В разобранном, разломанном виде предмет занимает больше места — лепестки заслоняют собой всю землю; сколько места они занимают с Годжо — не закрывают ли спинами солнце, не нужно ли одному из них пододвинуться? Но чтобы что?       Что в ответ? Что мы получаем в ответ?       Аплодисменты оглушают навязчивым непрекращающимся мошкариным роем. Во рту гадкий приевшийся вкус.       Что в ответ? Это?       Гето морщится, топчет лепестки под ногами. Так быть не должно. Это не то, чего он хочет. В жизни как будто больше не происходит ничего… хорошего. В жизни больше не воздается по заслугам. Впрочем, никому. Сатору был лампой в ночи — ее облепила мошкара, заслонив собой путеводное сияние. Теперь в темноте виднеется лишь его отражение в кривом зеркале зависти, — это какой-то остаточный образ, но на него все равно нужно смотреть, чтобы окончательно не сойти с ума.       Сугуру зажигает огонек сигареты вместо упавшего за горизонт солнца.       — Здесь нельзя курить.       Подойдя к черте, легко забыть весь пройденный путь, но можно увидеть, что от добра к злу — один шаг, неважно правильный или неверный, и нет никакой бездонной пропасти, разделяющий эти понятия; именно внутри зачервится зрячей бездной пустота, и шаг этот будет вечно подвешенным.       Сатору Годжо не нужно было ничего доказывать: на его фоне все меркли. Сугуру Гето постепенно забывает путь, который они прошли плечом к плечу, но еще больше про этот путь, как кажется Гето, забывает Сатору. В настоящей любви нет зависти, но пока подвешено над пустотой желание продолжать любить.       Так кому же по-настоящему завидовал Гето Сугуру? Годжо Сатору — за его силу, покорившую весь обозримый мир, сносящую все пеграды на пути и перешагивающую лубую пропасть, или людям — за то, что у них есть полноправная возможность быть слабее не только сильных, но и слабых?       Гето жил с неумолимыми ненавистью и жалостью к себе, поселившимися в горле табачным комом, в нем острыми гранями застряла неудовлетворенность; он ощущал себя заблудившейся в абрисе синих роговиц рыбешкой, неспособной больше ни плавать, ни жить на воздухе. Понимать свои слабости и более того — жалеть себя за них — было еще хуже, чем ненавидеть себя. Это было одним и тем же — неволей, ямой, которую он продолжать рыть. То желание, оказавшееся над бездной, в лице Годжо Сатору воспарит в небеса, а в лице Гето Сугуру — будет погребено.       Почему Годжо не ставил перед сбой задачи управляться с собственной гордыней, когда как Гето должен был побеждать и ее, и жалость, и многое другое, чтобы просто оставаться самим собой. Когда вдруг пришло понимание, что это и вовсе не он, было еще не поздно, желание держалось из последних сил. Страшило ли из человека превращаться во что-то… хуже? Или страшно было превратиться в настоящего человека — того самого, слабее слабых?       — Здесь нельзя курить, — соглашается Сугуру, выдыхая дым.       — Злодей, — усмехается Сатору, закидывая руку ему на плечо.       Они молчат в доселе неизвестной для их тишины неловкости, пока в украденных у бога глазах заканчивается яркая голубая весна, тлеет последней затяжкой, утрачивается последним желанием. Дальше — отнюдь не лето. Сугуру уже нахлебался и не может сдвинуться с места. Рука ли Сатору мешает ему? Они подходят к общежитию, Годжо встает напротив, и на Гето наваливается усталость. Нет, не она.       — Давай начистоту, — непривычно начинает Сатору, обрекая неловкое молчание стать высшей наградой, и Сугуру думает, что он начнет о чем-то, как и обычно, шутить. В этом нет ничего плохого, но иногда закрадывается жгучее, жалостное сомнение, будто если у другого человека нет страданий, то он тебя и не поймет никогда, а веселая навязчивость и неустанная энергия рядом со страданием как минимум неприличны. Потому что завидно. Только вот когда, чтобы любить, нужно стало меняться местами, когда за место — нет, не над бездной, а в сердце, — нужно стало бороться?       — Да все нормально, о чем ты? — Он тушит сигарету и стряхивает попавший на рукав рубашки пепел.       Годжо хмурится от собственной неудачной попытки искренне улыбнуться. У него шесть глаз, но всего одно сердце, и та нагрузка, которой они могут озаботить, иногда стойко не выдерживается. Его немигающие глаза, впившиеся куда-то вдаль над плечом Гето, теряли блеск — хрусталь, когда разбивается, больнее всех напоминает, как была дорога. Он поджимает губы, потому что еще никогда не был так яростно отвергаем в желании помочь. Неуверенно кивает, на миг задерживается рядом, будто решаясь спросить что-то еще.       Годжо Сатору трудно дается быть нежным, но в миг расставания — когда пора идти, но ноги онемевши стоят, — он представляет Сугуру ребенком с ласковыми живыми глазами, и тот улыбается победе в сеги, — и теперь Сатору должен ему какой-то секрет, какую-то тайну, чтобы маленький Сугуру не переставал искриться улыбкой.       Например, что ему нестерпимо больно чувствовать нарастающие, исходящие от Гето враждебность, отрешенность, отдаление, превращение в незнакомцев, будто это не они вместе несут не только право, но и обязанность быть сильнейшими, — он что, должен остаться один? — и будто те моменты, в которые Сатору опирался на плечо своего друга, подкосили Сугуру.       Правда в том, что для Гето больнее всего было, когда Годжо перестал так делать — то есть посчитал слабее.       Сатору не понял, как правильно соединить свои вопрос-интерес и вопрос-беспокойство, а потому, прогоняя образ из головы, решил промолчать.       И уйти. Убежать наперегонки со своей задетой гордостью, с гадким чувством, что не выложился на максимум — что не победил; непривычно тревожно, обидно и будто слепо. Годжо позволяет Гето разобраться в себе самостоятельно, не зная, что невод его глаз отбирает у Сугуру последние остатки человечности, как гарпун отсчитывает последние удары сердца жертвы.       Этой же ночью, безумной тишиной завладевшей маленькой комнатой, Гето лежит спиной на кровати, забыв о сне. Едва слышно блюдут свой ход настольные часы. У них разное время: у Сатору спешат. Сугуру не любит опаздывать и обычно просыпается по первому будильнику Годжо; разлепляя глаза слезами от сонных зевков, идет будить его, — как они будут порознь? Сатору нет, но шесть глаз ярче лунного света мерещатся вязью на стенах как Венера в калейдоскопе. В них — ошметки океанариумных рыб.       Чтобы правильно определить сущность явления или вещи, нужно правильно их назвать. Сугру не может назвать то, что между ними, а потому и понять. Эти шесть глаз Годжо могут? Или одного сердца, как у Сугуру, (не)достаточно? Тогда они оба в неведении, с пропастью-неизвестностью.       Не так давно Сугуру было даже неловко за то, что он не чувствовал, например, хотя бы вины. Его сердце говорило, что что-то не так — неправильно, гадко и мерзко, но жалость его затыкала. Эта неловкость, похожая на густой липкий сахарный сироп на переслащенных губах Сатору, удушала. Спорить не хотелось — хотелось, чтобы Годжо Сатору своими чертовыми глазами посмотрел на мир так, как видит его Гето, и больше не лез с ним ни в какие распри. Гето устал объяснять очевидное, тем более прекрасно Годжо понятное, но заталкиваемое в дальний угол за мусорную гору каких-то там принципов.       Непритворные ночные мысли покорны. Ты все видишь, но переводишь на язык, понятный только таким же, как ты, а я всегда отличался. Оказалось, что ты — герой, а я — злодей. Ты рассудил такое отличие. Если такова правда в словаре твоего мира, истинны такие законы, то я не могу подчиниться. Ты определил меня — так смотри и не закрывай глаз. Смотри на меня своей душой и признайся хотя бы ей, согласен ли ты со мной или нет. Может, это она признается тебе. Я сделаю то, чего ты боишься, хотя жаждешь, и здесь обгоню тебя.       Жалость порождала ложное превосходство — решать за других, мыслить за других и в довесок верить в это как в правду, возводить постулатом. Не хватало ни сил, ни смелости узнать настоящее положение вещей. Не хватало желания.       Дело не в том, что Годжо Сатору, обуреваемый яростью, смог остановиться, а Гето Сугуру — нет. Важнее то, что Сатору Годжо обуревала ярость за других людей, а Гето Сугуру — за себя.       Исходя из этой зависти он начал жалеть себя, но, не приемля жалость как неудел сильных, конвертировал ее в грубую силу. И таким образом все обернулось синим пламенем. На тех, кого жалел Годжо Сатору, на тех, за кого он злился.       Шесть глаз проникали внутрь — это личный суд. Любовь — это бог, а Сугуру Гето осужден стать Люцифером. Сугуру уходит и больше не возвращается, потому что прекрасно знает, что он — не вся жизнь Годжо Сатору, и в самой сущности вещей мало чего изменится. Смысла вечно топтаться на месте не было — лучше было идти срезать вишневое дерево на корню. Чтобы человечно-глупая, недостойная, преходящая жалость, наконец, умерла. Грехи будут переименованы в достижения. Иначе темными ночами будет продолжать вспоминаться сияние голубых глаз, которое Сугуру так и не понял, не захотел никогда понимать.       Гето Сугуру останется в разломанном виде, чтобы занимать хоть какое-то место. Однако не учет, что Годжо Сатору, сломав и собрав себя заново, отныне будет занимать места еще больше.

конец