Лишь снежнайская традиция

      — Ну ты и дурак. Не первый раз же в Снежной, а всё не можешь научиться нормально одеваться! Я смотрю, ты смеешь пытаться умереть у меня на руках от пневмонии?       Голос Скарамуша почти громовой, резкий, пока глаза-аметисты опасно сверкают, однако Казуха отнюдь не боится. Сердце Казухи наоборот как оттаивает при виде привычных манер Скарамуша, уже родных. Вот уже не так холодно, и тёплый свет тусклых уличных фонариков, кажется, начинает греть лучше любых высоких костров.       — Я привык к ретивым ветрам ещё с прогулок по Хребту. Не думаю, что мне разрешено умирать от короткого порыва бурана. — Казуха улыбается хотя и чувствуеь, что теперь тот едва ли может разогнуть пальцы.       Скарамуш нервно вздыхает и снимает с себя белую шубу, накидывая на Казуху быстрым движением. Теперь Царицына шуба так неловко, но надёжно обнимает Казуху, его алые иноземные одежды, его тонковатый плащ, что Скармушу тяжело сдерживать улыбку — как тот ни старается, а кончик губ всё тянется вверх.       — Как издеваешься, а? Пойдём уж, несчастный авантюрист. Мог бы и предупредить, что возвращаешься в Морепесчаный порт и собираешься мёзнуть у верфи. — Он дёргает капюшон шубы на Казухе, подходя ближе, и застёгивает шубу плотнее, да бормочет тому в лицо — Снова тебя чаем и сбитнем поить придётся. Вот ты как специально только чаёвничать и приплываешь ко мне…       Казуха очень неловко улыбается, кривясь от чувств, растаяв совершенно, будто бы его только что похвалили. Без капюшона шубы снежинки начинают стремительно падать Скарамушу на плечи и волосы. На тонких тёмных волосах снежинки, звёзды-незабудки, — как священный пушистый венок, от которого так тяжело отвести взгляд. Казуха бормочет какие-то едва слышные извинения, обнимая свои же замёрзшие плечи под толстой тканью шубы, и, выдыхая, говорит, точно напевает:       — Ах, как жесток твой язык, Скарамуш. Я ранен тобой. — Казуха хлопнул белыми ресницами и посмеялся настолько, насколько позволяло хохотать его измотанное долгой дорогой состояние, — Разве так жалуют милых гостей верные подданные Царицы, без хлеба и соли, как ты мне обещал? Тем более я же к тебе спешил с гостинцами…       Ещё теплее. Царицына шуба, словно бы сотканная из серебряных канителей и мелкого жемчуга, была хороша, сидела на нём как будто для него и была созданп. Толстые ткани совсем скоро стали надёжным барьером от беспощадного борея. Кожа неохотно отогревалась, но Казуха уже мог легче шевелить пальцами, наконец-то смог разжимает пальцы и дотянулся до сумы. В двух озябших и красных руках он протягивает Скарамушу дорогого вида тёмный, лакированный ларец.       — О, а теперь беспечный ронин пустился откупаться перед Шестым Фатуи? Опрометчивый ход, мой милый товарищ. Какой безделушкой попробуешь удивить?       Скарамуш плюётся словами, но притом на лице его растекается на редкость предовольная, ужасно тщеславная улыбка. И оттого Казухе, заигравшемуся с этой притворной обидой, становиться лишь теплее:       — Как будто бы мои подарки были когда-то тебе не по нраву, огорчаешь же…       Казуха набирается сил, с торжественной тщательностью снова набирает ледяного воздуха в грудь, и тянет лакированную коробочку сильнее, держа ту в двух руках, будто водой до краёв наполненную.       — Скарамуш, я поздравляю тебя с твоим днём рождения. Прости меня, что не успел к Празднику Ледяного Очага, я правда мчался в Снежную со всех ног. Опоздал немножко, но хотел бы верить, что мы ещё успеем пройти «от звезды до воды» в этом чудесном и широком краю. — А затем Каэдэхара чуть стесняется, но ни в коем случае не отводит мягкий пламенный взгляд, — Ты обещал мне ещё рассказать про вашу коляду на Ледяного Очага. И показать, как же вы умеете наряжать селёдку…       Горделивая улыбка Скарамуша чуть падает. Нет, не тлеет, не грустнеет — лишь делается серьёзней и, будто бы, немногим задетой сильными эмоциями, дрогнувшая. Он отводит иссиня-пурпурные глаза и, смотря вниз, будто бы и на коробку и куда-то сквозь неё на снег, он всё-таки позволяет себе сейчас начать смущаться от непривычного восторга.       — Не стоит говорить так много. Я тебя понял, Каэдэхара.       — Нет, послушай, Скара, я рад, от всего сердца рад, что встретил тебя! Разве тогда наша встреча не была чудом? Не чудо ли, что мы можем встретить ещё один год вместе? Я рад, и я столько мог бы тебе пожелать, не поверишь, Скара, столько мог сказать, но боюсь, мне не хватит ни слов, ни стихов, ни басен для тебя, да во имя твоё.       Казуха останавливается, вдруг понимая, как действительно сложно ему найти нужных слов. Он пожурил самого себя за такое «малодушие»: поэт-путешественник, и ему не найти правильных слов для кого-то столь ему драгоценного?.. Кажется, превыше чести клана, подданного Великой Сёгун, было бы страшно опозорить честь путешествующего поэта перед тем, кому эти стихи не раз слагались да не раз ещё будут написаны.       — Вижу. — Скарамуш рассуждал вслух, голос того ещё тише, — Сколько же ради наших встреч ты с судьбой наспорил, сколько звёзд прокрутилось… Какая досада, будь оно всё напрасно?       Казухе думается, почти что с причитанием, безмолвной молитвой, которую никто не услышит, — и спасибо, что не напрасно. А Скарамуш с щелчком открывает ларчик и с интересом рассматривает, что же Казуха подготовил и взгляд сразу цепляется за дарованное. Внутри были аккуратно разложенные именные печати и рядом алые чернила для тех. Он берёт одну из них рассмотреть и видит на тех своё отзеркаленное имя, «Скарамуш», написанное на старинный инадзумский манер, высеченное аккуратно на бархатно багровом штампе. Почти копии тех, что любили знатные семьи, которым нередко свойственно хвастовство собственными кланами.       — В Снежной не так распространены такие печати для официальных бумаг, но разве они не очаровательны? — Казуха едва заметно потупил голову, будто оправдываясь, — Если, например, будешь письмо писать — можешь поставить печать в строке адресанта. Красиво, да?       — Красивые, очень красивые. — Скарамуш кивает, говорит с редкой тихой теплотой в голосе, уже собираясь бережно положив печать на место и защёлкнуть ларец. — Спасибо, Казуха.       А Казуха только кажется, под угрозой потерять сознание от счастья, прямо здесь, на месте, рухнет и утонет в сугробы. Не то чтобы обморочное состояние было предпочтительно тогда, когда не хотелось смыкать глаз и когда хотелось.       — Тогда идём? Снежнайские ветра кажется сегодня словно кусаются всё сильнее. Неужели Её Величество вот так отмечает красные дни каждого из её одинадцати детей?       — Ха! — Скарамуш снова насмехается и легко толкает его плечо, мигом меняя своё торжественно-серьёзное лицо, — А я смотрю, ты всё? Уже не выдерживаешь никакого морозца, знобуша?       Казуха касается своих щёк, замёрзших, раскрасневших, и, опьянённый смущением, кивает да тихонько мурлычет:       — Даже безлунные ночи туманного Цуруми не так суровы, как зимнее утро здесь, лишённое солнца. Но, чего же это я, право? — Он чуть дрожит и, убирая руки под шубу, пожимает плечами, — Стыдно как-то ждать меньшего в этом ледяном крае…       Скарамуш тут обрывает его, оборачивается и обхватывает ладонью лицо Казухи, тянет за подбородок, нежно клоня того ближе. Склоняется сам, шагает вперёд и целует в озябшую щёку, легко касаясь губами. Раз, и, в другую, два, и три. У него бледные губы холодны — зимой и летом одинаковы, но щёки мигом греются изнутри, а сердце бьётся чаще, точно от испуга, почти больно дрогнуло внутри. А затем Скарамуш ловко проводит пальцами по лохматой чёлке, отстраняется, отступая, и с самым коварным наслаждением наблюдает за лицом Казухи, что точно был застан врасплох, очаровательно обескуражен. Сказитесь смеётся, точно его вокруг пальца обвёл, обыграл. Ведь Казуха теперь на морозе ещё краснее, будто нездоров, алее рябины средь прелых листьев, и, притом, всё стоит, как запоздалый снегирь, весь нахохлившийся в этих широких мехах. И как редко такие портреты в прекрасно красных тонах ему попадаются… Скарамуш даёт себе пару минут запечатлеть эту глупость в своей памяти, насладиться ею ещё раз и качает головой, царственно тщеславно разводя руками.       — Что? Это лишь снежнайская традиция, не обольщайся мне тут слишком сильно, знобуша! И не то, чтобы у нас есть второй Ирминсуль, чтобы согревать тебя уже у тамошнего кострища…       Казуха ещё покрывается румянами. Сильнее, теперь уж нежно розовеет, подобно дерзкому весеннему цветку, зато отнюдь не от холода. А у озорного, усмехающегося Предвестника вдруг улыбка сталась точно бы лисья...