Это не шутка

***

— Это не шутка, я клянусь, что это не шутка. — Ой, ну конечно, как будто я тебя не знаю. Сынмина выталкивают за дверь, он оступается и неловко пятится по коридору, пока не упирается в стену. Дверь захлопывается перед его глазами, отрезая его от человека, которого он… Сынмин садится на корточки, перед его взором гостиная общаги Чана, но он абсолютно ничего не видит. Он не плачет, он вообще никогда не плачет и уж точно не будет плакать сейчас. Точно не будет. Он не такой человек, он сильный и способен философски оценивать все невзгоды и неприятности, признавая, что это всего лишь опыт и в каждом случае надо просто двигаться дальше. Сынмин глубоко дышит, его вдохи такие громкие, что, кажется, слышны на всю квартиру. Но несмотря на то, что ему удается сохранить лицо спокойным, по щекам все равно бегут мокрые дорожки. Именно в этот момент в гостиную заходят Хенджин с Джисоном и синхронно поворачиваются на издающего громкое сопение Сынмина. Несмотря на пелену перед глазами, учащенное дыхание и сердцебиение, несмотря на метеоры мыслей в голове, он все равно замечает, как меняются их лица. Как округляются глаза Хенджина и он непроизвольно начинает бить Джисона по руке. Как Джисон хватает ртом воздух и сглатывает, но ничего не может сказать. Они напуганы, потому что в их коридоре сидит у стеночки и плачет Ким Сынмин. Кого бы это не испугало? Он встает, чувствуя табун мурашек по всему телу, у него трясутся руки, а когда ему удается подняться, понимает, что и ноги тоже. Но он упрямо идет к входной двери, залезает в ботинки, обматывается шарфом, скорее всего своим, и надевает чью-то огромную куртку, скорее всего не свою, но плевать. — Нет, подожди, Сынмин! — Джисон отмирает наконец и делает шаг в его сторону. Он комично спотыкается о ноги Хенджина, чертыхается, пытаясь словить равновесие. Сынмин бы рассмеялся от их общей неуклюжести, но сейчас он методично застегивает куртку: душевные раны — это прекрасно, конечно, но он не собирается болеть. — Сынмин, не уходи, что у тебя случилось? Эй, Сынмин, стой! Джисон орет, но Сынмин уже успевает выскользнуть из квартиры. Он идет по ночной улице, ловя ртом не морозный еще, но уже довольно холодный воздух. Интересно, слезы и правда могут застыть и замерзнуть прямо на щеках? Сынмин заходит в свою общагу, и его на удивление встречает тишина. Он был морально готов к тому, что Хан либо побежит за ним, либо напишет Минхо, чтобы тот встретил его допросом с порога. Но в коридоре темно, тихо, и Сынмин, тяжело вздыхая, успевает разуться и снять верхнюю одежду, когда входная дверь распахивается настежь и внутрь влетает запыхавшийся растрепанный Минхо. — Ким Сынмин! Что, блять, случилось, мне Джисон весь телефон оборвал, звонил, писал! Из комнат высовываются головы удивленных шумом Феликса и Чонина, и все трое таращатся на него и, очевидно, ждут ответов. Просто блеск. — Эй, что случилось? Минхо неделикатно хватает его за руку, заставляя развернуться, и наконец видит чужое заплаканное лицо. Сынмин вырывается, пятится от него, цепляется за разбросанные на полу коробки и неловко падает на задницу. — Нет! Сынмин! Боже, что такое, что мне сделать? Минхо кидается к нему в ту же секунду, как и Феликс, мгновенно оказавшийся за спиной и обнимающий теплыми руками. Сынмин морщится и потирает ушибленный копчик, он слышит, как Чонин гремит чем-то на кухне, возможно, пытается найти лед, чтобы приложить к месту ушиба. И все они такие озабоченные и тоже напуганные, Сынмин не видит лиц Феликса и Чонина, но уверен, что они обеспокоены, зато ему прекрасно видно потерянного Минхо, который сбросил свою обычную язвительность и мягко гладит его по рукам, придвигаясь ближе и заглядывая в глаза, зная, что оказывает тем самым давление. Сынмину не надо чужого давления, чтобы сломаться. — Что у тебя произошло? Джисон меня так напугал, а теперь я вижу тебя и… Голос Минхо тихий, приглушенный, совершенно не похожий на его обычный. Пробирает до костей. Как и хриплое «Мин-и», которое Феликс выдыхает ему прямо в ухо, опаляя кожу прерывистым дыханием. Ему может быть и стыдно, но прямо сейчас ему так больно, что эта боль съедает любой стыд, любую предосторожность и вечное желание Сынмина казаться сильнее, чем он есть на самом деле. Он смотрит на Минхо, но говорит достаточно громко, чтобы услышали все: — Если бы я поцеловал кого-то из вас и сказал, что я клянусь, что это не розыгрыш, в скольких процентах случаев из ста вы вышвырнули бы меня за дверь, сказав, что я не способен на искренность? Минхо со свистом вдыхает воздух и запрокидывает голову, глядя в потолок. Сейчас он выглядит таким же агрессивным, каким иногда бывает на концертах, когда ему дают неудобную одежду. — Что? Серьезно? Кто это сделал? — голос Феликса скачет вверх, а поглаживающие руки теперь движутся по телу Сынмина с хаотичностью, будто у Феликса подскочил пульс. Чонин что-то с громким треском роняет на пол. Забавно. Вот и ответ. Какими бы они ни были разными, но каждый из них поверил бы Сынмину. И от этого больнее во сто крат. — Можно я пойду к себе? Отпустите, пожалуйста? — Боль и безвыходность превращают его в послушного младшего, который вежливо разговаривает с хенами. Просто сейчас он не уверен, что у него будут силы на сопротивление, если Минхо с Феликсом заставят его пойти на диван сидеть вместе с ними и говорить. Он не хочет говорить, но на пререкания сил у него еще меньше. И поэтому он просто надеется, что они сжалятся и выпустят, позволив уткнуться носом в подушку и пролежать так до утра. За своими мыслями Сынмин не замечает, как к ним подходит Чонин с чем-то завернутым в кухонное полотенце. — Ты ударился? Давай приложим, пока не поздно, хотя бы отека не будет. Он ласково убирает чужие руки с его тела, заставляя Сынмина извернуться и сесть к нему спиной. Сынмин чувствует, как кривятся губы, когда холод касается поясницы и копчика, теперь его лицо видят и Феликс, и Минхо, и ему чертовски тяжело и одновременно так просто плакать, глядя им в глаза. Он видит боль в глазах Минхо, видит, как он вращает тоже мокрыми глазами и слегка трясет головой, стараясь взять себя в руки, видит, как Феликс наклоняется к нему ближе, касаясь пальцами щек и стирая слезы. Его веснушки будто пожаром горят на бледном сейчас лице, и он закрывает глаза и касается лба Сынмина своим. — Все будет хорошо, Мин-и, мы рядом, все будет хорошо. Он говорит с Сынмином на английском, и отчего-то это приносит облегчение. — Нет, не будет, — не узнавая собственный голос, выдавливает Сынмин на родном для Феликса языке, зная, что сейчас и Чонин, и Минхо его прекрасно поймут. Феликс теплый, Минхо дрожит, а руки Чонина продолжают бережно, но неустанно водить холодом ему по спине. Они все рядом, и правда рядом, и в такой момент ни у кого не возникает мысли прикалываться над ним или обсмеять его. Сынмин чувствует такую благодарность, что сгребает в объятия ближайшего к нему Феликса и тычется ему в шею, слабо на повторе выдыхая «спасибо». Они сидят в тишине какое-то время, пока входная дверь не распахивается снова и громкий голос Чанбина не разрывает эту тишину: — Где Сынмин? Он пришел домой? Минхо подскакивает в ту же секунду, заставляя клубок из тел на полу покачнуться и расцепиться. — Ну еще бы. Я так, блять, и знал, кто еще мог превратить его в рыдающую лужу! Идиот! — рявкает Минхо и размаху бьет Чанбина рукой по плечу. — Хен! Я же не… Сынмин! Чанбин напрочь забывает о все еще выговаривающем ему Минхо и подходит ближе к Сынмину. Феликс, раздумывающий до этого, что делать, вдруг загораживает Сынмина собой и довольно низко тянет: — Я не думаю, что сейчас лучший момент. Сынмин с ним согласен, но он не может оторваться от вида тоже напуганного Чанбина. Поразительно, но ему понадобился примерно час времени, чтобы напугать почти всю группу. Повезло только окопавшемуся в студии Чану. Хотя если бы он увидел разворачивающуюся картину, то убил бы их всех на месте. Но Чанбин и правда напуган. Он таращится на него и вновь хочет что-то сказать, и Сынмин боится, что, если его не остановить, он начнет говорить при остальных. Вероятно, Чанбин уже забыл, что они тоже все здесь. — Расходимся, — вдруг твердо говорит Минхо. — Но, хен! — Чонин возмущен. — Нет, это неправильно, — тоже встревает Феликс, но Минхо шипит на них, а потом с рыком говорит проваливать, и удивительно, но младших сдувает ветром, и вот в коридоре остаются только Сынмин с Чанбином. Чанбин отмирает, когда слышит последний хлопок двери, и приседает рядом с Сынмином на корточки. Сынмин думает, что сейчас он начнет что-то говорить, объяснять, но Чанбин молчит, закусывает губу и разглядывает чужое лицо так отчаянно, что становится неловко. — Если ты хочешь от меня извинений, то… пожалуйста, не сегодня, — Сынмин наконец отмирает и опускает голову. Он вообще не хочет извиняться, но понимает, что это поможет решить хотя бы часть проблем. Стоять на своем и испортить отношения с Чанбином или, проглотив обиду, соврать, что это действительно была шутка, попросить прощения и надеяться на то, что через какое-то время все обо всем забудут? Для Сынмина выбор очевиден. Но Чанбин качает головой и присаживается рядом. — Мне жаль, — очень тихо говорит он, и Сынмин непроизвольно всхлипывает, чувствуя, как внутренности обжигает болью. Зачем этот разговор? Чтобы разбить его сердце окончательно? Сынмин трясет головой и пытается закрыться руками, но Чанбин не позволяет — аккуратно убирает чужие пальцы от лица, переплетая их со своими. — Я не думал, что это возможно, ты же знаешь, что я… Никогда не был к тебе равнодушен. Сынмин замирает, глупо открыв рот, и таращится на выбившуюся из-под кепки кудряшку. Что сейчас Чанбин сказал? — Я думал, что ты узнал и решил поиздеваться, — надломленно шепчет Чанбин, придвигаясь все ближе, — и когда ты говорил, что не шутишь, я был уверен, что этого просто не может быть. Я ни на секунду не сомневался, что ты просто хочешь веселья, хочешь… — Я не такой жестокий. — Знаю, но я… Мне было так страшно, от того, что ты узнал, и так горько от того, что из всех способов отреагировать ты выбрал именно такой — превратить происходящее в фарс. Мне всегда казалось, что если ты однажды узнаешь, то предпочтешь просто промолчать и делать вид, что ничего не происходит. А потом сегодня ты сделал это и… я правда подумал, что ты несерьезно. Сынмин качает головой. Он снова чувствует горячие дорожки слез на щеках, а еще опустошение. Что им теперь делать? — Пошути так еще раз, — просит Чанбин, игнорируя его личное пространство, замирая совсем рядом, в нескольких сантиметрах. — Но я же сказал, что не шутил. — Значит, не шути. Сынмину не страшно, когда он обхватывает шею Чанбина ладонью и тянет к себе. Час назад, когда он сделал так же, мышцы на чужой шее напряглись и вздулись, а через пару мгновений совсем легкого касания губ Чанбин оттолкнул его от себя так, что Сынмин едва устоял на ногах. Но сейчас Чанбин поддается легко и сам приоткрывает рот, позволяя Сынмину сразу скользнуть языком внутрь. Это больше, чем самая смелая фантазия Сынмина до этого, но, когда Чанбин касается его своим языком внутри своего рта, сплетаясь с ним, Сынмин содрогается и стонет. Ощущения слишком яркие, поцелуй слишком мокрый, и он почти пропускает момент, когда Чанбин прижимается к нему, буквально наваливается и роняет их обоих на пол. Сынмин задыхается под ним, не совсем осознавая себя, слюна между ними пошло хлюпает, и Чанбин начинает посасывать его язык, заставляя громко мычать от удовольствия. Кровь стучит в голове набатом, размывая реальность происходящего, потому что Сынмин ни морально, ни эмоционально не готов к тем качелям, на которых он сегодня катается. Чанбин взашей вытолкал его из своей комнаты. Чанбин выталкивает его язык и проникает своим ему в рот. — Проваливайте в комнату! Минхо. Минхо пинает голой пяткой Чанбина в плечо и стоит прямо над ними. Сынмин понимает, что смотрит на него, лежа под Чанбином, сверкая в темноте мокрыми от слюны губами и подбородком, и тяжело дышит. — Мы уйдем, не кричи, — тут же покладисто говорит Чанбин и шустро поднимается, протягивая Сынмину руку. Сынмин поднимается на ватных ногах и, слегка пошатываясь, идет за Чанбином в свою комнату. Закрывающаяся дверь отрезает его от коридора со стоящим там Минхо, от всей остальной общаги с ее обитателями. — Он теперь знает, — опасливо говорит Сынмин. — Он знал и раньше, — Чанбин вздыхает и пожимает плечами. — Про тебя или про меня? Чанбин таращится на него пару секунд, словно все еще удивляется этому обстоятельству, а потом мягко улыбается: — Про меня. Я не говорил прямо, но… количество тихих шуточек на этот счет пробивало потолок, так что я уверен, что он знал. — Ладно, — Сынмин кивает и ерошит волосы. Сейчас, стоя в метре от Чанбина, а не лежа под ним, он осознает, что, оказывается, думать стало еще сложнее. — Что дальше? Я имею в виду, что для меня это был как будто прыжок в воду, и я сделал все это, потому что мне показалось, что ты отвечаешь на мои знаки внимания, но я не был ни в чем уверен, но теперь… — Свидание? — быстро отвечает Чанбин, вскидывая брови. — Свидание? Ты серьезно? — Сынмин шипит недовольно, потому что… Он не знает почему. — А что ты хотел? Ну ладно, хорошо, никаких свиданий. Тогда смазка, презервативы и решаем, кто снизу? — Эй, — рявкает Сынмин так громко, что тут же закрывает рот руками, а потом тише добавляет, — охренел совсем? — Что? Ты не хочешь романтики, тогда я сразу предлагаю секс. — Слишком быстро. — Хорошо, что ты хочешь? Сынмин теперь пялится в пустоту. Чанбин, что, предлагает ему выбрать то, что он хочет, и, судя по всему, готов согласиться на любой вариант? — А если я не уверен, что вообще что-либо хочу? — осторожно спрашивает он. — Ты разочаровался, да? Я понимаю, — Чанбин кивает, пряча лицо, отворачиваясь, — правда, понимаю. Джисон пытками из меня выбил рассказ о том, что произошло, а потом так орал, что я слепой идиот. Если ты думаешь, что я не понимаю, как это неприятно и как больно я тебе сделал, я, поверь, понимаю. И ни на чем не настаиваю. Сынмин кивает его спине. Ему нравится такой ответ — Чанбин всегда чутко понимал настроение и переживания других и всегда мог найти нужные слова. Сынмин и сейчас в этом не сомневался, но ему просто нужно было это услышать, что Чанбин понимает, что для него это нихрена не шутки и что Чанбин действительно чуть не расколошматил его душу вдребезги. Он обнимает Чанбина со спины, наслаждаясь тем, как Чанбин тут же ловит его руку своей. — Я к свиданию склоняюсь больше, чем к сексу, ладно? Это правда слишком быстро и я правда не уверен в том, чего я хочу. Но не в смысле, что я не уверен в тебе или в своих чувствах, просто в своей голове дальше того, что я беру волю в кулак и наконец целую тебя и признаюсь в собственных чувствах, я не заходил. Тело Чанбина ощутимо расслабляется в его руках. — Значит, свидание, — тон его голоса такой довольный, что Сынмин невольно улыбается, — я точно знаю, что хочу все пункты из меню, но я согласен двигаться в твоем ритме. Черепашка. Сынмин фыркает и дует ему в ухо, наслаждаясь несдержанным воплем возмущения. Это хороший день, сложный, но хороший, и он заканчивается так, как Сынмин и мечтать не смел — в его постели, в жарких объятиях Чанбина, сопящего ему в плечо.

***