Они были обречены

Они были обречены.       Когда Джон первый раз увидел растения на подоконнике старшего, что были освещены синим светом, то какие испытал чувства? Определенно удивление. Как давно это происходит? Происходящее веселило. У самого уже давно проблемы с психикой, сидит на успокоительных, но чтоб наркотики? Линч, ты серьезно? Интересно все это, конечно.

***

      Парень часто забывает о еде, иногда даже от случайной мысли о ней выворачивало. Что уж говорить о гигиене и прочих вещах, кажущихся такими несущественными для испорченного, ржавого мозга. Совсем не выходит из дома, проводит время на чердаке, зависая взглядом в потолок. Иногда занимается своими статьями или чем-то еще, Джон так и не понял, о чем тот говорит. Уже и не пытается понять. С каждым днем журналист выглядит все бледнее, речь становится все медленнее. Юноша и сам не заметил, как это произошло. Вроде бы, в моменте он сильно распсиховался. Нервы сдали. Решил просто попробовать. Понимал ведь, что это одна из самых ужасных ошибок. Конечно, до чего ты еще мог додуматься? Идиот, тупой придурок, что подумал, будто это как-то спасет.       Мыслей слишком много. в перерывах от трипов они словно заглушали все внешние звуки. Не думай, не думай, не думай! Но ведь одиночество съедает изнутри. Правда же? Или это бред? Ты сам оборвал все социальные связи. Или это они сделали? Точно, это они! Уйти раньше, чем это сделают они, было наилучшим решением.              Сестра почти сразу оградила сына от Линча, ведь тот оказывал слишком сильное влияние на мелкого. Нельзя было допустить, чтобы Лукас увидел близкого человека в таком состоянии. Когда Лили поняла, что бессильна, что помочь она уже никак не может, то забросила попытки. Оставила брата на Джона, что решил переехать к нему на время. Они же приятели, лучшие друзья, так?

Остался только Джон.

      Джон не собирался отрекаться от Линча, наоборот, пытался постоянно проводить с ним время, ведь парень был одной из самых недоступных ранее зависимостей. Забавно иметь такой нездоровый интерес к товарищу. На встречах Эванс то и дело пытался как то коснуться, что иногда слишком выделялось и приводило к неловким ситуациям. Сейчас же стало намного проще. Темноволосый сам тянулся к ласкам, стал безумно голодным до касаний. Несомненно, Джону нравилось. Пока сам он находится в адекватном состоянии, пользоваться другом было только в радость.

***

      Свет розовых и синих тонов озарял комнаты. Каждый их секс был наполнен страстью. Под действием наркотика Егор мог буквально часами принимать в себя писателя. Никакой усталости. Боже, как приятно. Громкие стоны, что отражались от стен дома, вызывали только большее возбуждение. Куча поз сменяли друг друга, пока он совсем не отключался. Для Эванса Егор был тем, кем нужно наслаждаться полностью и без остатка. Впалый живот, что так нежно содрогается при каждом скачке или толчке; выпирающие ключицы, которые было так приятно целовать и кусать каждый раз; худые конечности, что можно было легко удержать одной рукой, завести их за Егорову голову и менять, менять и менять положения из раза в раз. Касания приносили невообразимую бурю эмоций. Иногда Линча выводило на слезы. От наслаждения? Возможно. От боли? Вероятно, да. Неприятное смешивалось с приятным в потускневшей голове, журналист терялся в пространстве и времени. Казалось, что это никогда не закончится. Линч утонет в своем безумии. Неизбежно утонет.

***

      Однажды писатель проснулся рано утром от странных звуков в коридоре, а когда вышел, то увидел... Это что, цветы? Линч притащил их откуда то, наверное, из леса. — Я говорил, что хочу утонуть в твоей красоте? – с нескрываемой радостью, протягивая самодельный букет из каких то ромашек и еще чего-то, спросил журналист. — Постоянно говоришь, – отметил собеседник, с улыбкой принимая растения. — Знаешь, хочу прожить всю жизнь с тобой. Погибнуть молодым и пьяным. Романтично звучит, м? – Темноволосый говорил плавно, медленно. Слегка размахивая руками, словно пытаясь показать эмоции, что ощущал. Но вдруг остановился и уставился на друга. — Вот скажи, разве ты не счастлив? — Не представляешь, как я рад быть тут, с тобой. – прошептав это, Эванс затянул парня в очередной поцелуй. Плавно перетекающий в их привычный марафон.

***

      Четыре утра, две тонкие фигуры сидят на кухне и выпивают. Время от времени они занимались такой рефлексией, главное – не в одиночестве. На самом деле, Линчу душу рвет от мыслей. Его рвет от самого себя, от того, до чего он дошел и как теперь выглядит. Стало совсем худо, но на восстановление сил почти не оставалось. Сознание поражало, отравляло. Находиться в сознании не хотелось совсем. Быть наедине, в тишине, невыносимо тяжело, страшно. Каждый раз, смотря в зеркало, он видел кого угодно, но точно не себя. Не могло это бренное тело быть им. Что случилось?

Джон, прошу, будь рядом. У меня есть только ты. Все мои мечты заканчиваются и сходятся на тебе. Прошу, не уходи! Останься!

— Ты помогаешь мне. С тобой все страхи испаряются, а эти мерзкие существа, они будто боятся тебя. Не знаю. – неожиданно выпалил Егор, устремив пьяный взгляд куда-то в окно.       Джон обвел журналиста глазами. Существа? Точно, это же они настолько пугали несчастного, что сна почти не оставалось. Эванс не собирался действительно как-то помогать. С каждым днем все это больше и больше походило на петлю. Рано или поздно она закончится.

***

      С начала их совместного быта прошло три года. Иммунная система темноволосого все чаще давала сбои. Кажется, он уже очень давно не находился в адекватном состоянии.       В какой то момент все пошло на самотек. Частые болезни добивали парня, что походил на труп, обтянутый кожей. Бледный, почти безжизненный объект. Как там он говорил? Погибнуть молодым и пьяным? Скорее уж сдохнуть от передоза. Никакой романтики, да? Любить раньше было приятнее, сейчас же осталась лишь пустышка, оболочка человека. Красоты больше нет. Бабочки в животе превратились в мерзотных опарышей. Пора прощаться.

***

      Журналист не приходит в себя уже вторые сутки. В полулежачем состоянии находится в коридоре, напротив ванной комнаты, слабо дышит, но больше никаких признаков жизни не подает. Гниет заживо.       На третий день Джон ушел из дома навсегда. Остатки его солнца догорали под ультрафиолетом. Он сам выкрутил свет этих ламп на максимум, когда решил закрепиться в новой обреченной жизни Линча. Видеть не хотелось. Противно от него, противно от себя. Больше они не встретятся. Они были обречены.