Фрагменты дня

      Временами птицы тоже устают сверх меры. Погружаются в сон без цветных картинок в секунду, как есть, даже если в пути, далеко до земли, не допели, не долетали и не доплакали. Изломанно-застывшие, окаменелые, причудливо-ненастоящие. Обе — и жизнь, и смерть — словно отворачиваются брезгливо от их непокорных телец. Птицы блестят глазами-бликами пустоты.       Кто-то вверху повторяет: «Довольно! С меня уже хватит!» — и ничего не меняется, не налаживается. Люди отводят взгляды. Рыхло расступается воздух. Птицы падают с неба сквозь облака.       Лина создана для тоски предрассветных сумерек, для стекающей по улицам позолоты и мягко струящихся юбок в пол, пальцев, гладящих по волосам, голосов, говорящих только о стоящем и никогда никому не приказывающих. Но всё в вышине в рваных осколках и протяжённостях тягостной тишины. Пыльный, измученный город, парков ошмётки, как грязные пластыри, крошки бетона, колющие зрачки. Ноты для населения в полмиллиона: всегда литургии, никогда — колыбельные. Дыры от звёзд и от солнца, смеющиеся, зияющие, когда не хватает тепла. День изо дня — мятый картон коробок, хранилищ для птичьих нетрупиков, с едва уловимым запахом прелой земли.       В общем-то, не было это совсем удивительно: магии Лина не видела, легко возвращала остановившееся дыхание, упругость крыл, пожимала плечами и шла пить чай, играя с пакетиком в утопление. Дел было не то чтобы много, а всё казалось, что ненасытно усталость подкрадывается и к ней.       От птиц не оставалось коробок и даже перьев — только размытые воспоминания и щекочущее ощущение на ладонях. После — снова коробки.       Ника зачем-то не то чтобы приходила и не то чтобы звала, просто вдруг так оказывалось, что она есть, взмыленная ль, расслабленная ль. Чужая. (Лина привычно всё отмечала единственным словом.) Не было в ней ничего особенного, кроме разве что обыкновения собирать и лунно сверкающих глаз.       Дни теперь выдавались морозные, тусклые, типично-зимние. «Не то рабочий, — думает Ника, — не то суббота. Клякса, гадко растёкшаяся посреди недели». Тощие кошки алчно обглодали утро со всех сторон — мелькают следы зубов. Настойчиво ноет за рёбрами тяга к невозможному дому. Ника, чуть нервно заозиравшись, хватает кусок тумана, складывает в сумку. Ветер дует уже давно, и есть ещё горстки минут до чего-то значительного: она всегда отмеряет так, прибавляя шаг.       Скрещивающиеся прямые по ошибке снова встречаются в пространстве. Лина бросает небрежно: «Зачем пришла?» — и никогда не ждёт, что ответят. Ника расшнуровывает ботинки, откидывается на спинку кресла совсем по-хозяйски, смотрит на Лину, бросает: «Спастись от метели». С неба не падает ни снежинки, и они обе знают об этом.       Вдвоём они так забавляются нечасто: трагическую героиню всё же проще изображать в одиночестве, предаваясь горестным думам и томно вздыхая. Каждой не то чтобы этого достаточно, но что же общего можно отыскать у двух девиц, нескладных внутренне, не состоявшихся ни как особенные, ни как обывательницы?       Сидя напротив Лины, Ника сама не знает, во что играет. Та, что касается только птиц, будто и не держится на расстоянии, будто оно почтительно её оберегает. Стужа потрескивает за относительной безопасностью тонких стен.       Не удержавшись на одном месте долго, Ника суёт клочок тумана в микроволновку: тридцать секунд до липкости сахарной ваты, только бы руки занять. Лина стучит по стёклышку длинным ногтем, чтобы прогнать из опасений, что голубь примёрзнет к окну. Думает, что уже и не помнит, как не играть.       Механический писк, липкие губы, отдалённое эхо старой электроскрипки, блики прозрачного льда, почти слившегося с окнами, — как аппликация из детской цветной бумаги: ужасно бессмысленно. За стенкой громко не закипает чайник, потому что нет комнат, нет соседей, нет чувства присутствия рядом жизни. Вечерне-сумрачно вдруг без сияния люстр. А снег, и правда, стал клеиться к дому, отрезав от улиц. То не метель, а разрушение в пустоту, белую, как мечты дряхлых дедков, высыхающие, мертвеющие ещё до рождения. Ника пытается пригладить короткие пряди, чтоб не торчали в разные стороны, задумчиво направляет взгляд в потолок, будто и он не ровен час рассыплется снежной трухой и станет совсем темно. Она и сама, если порассуждать, немного, как птица.       Лина тонет в слоях шифоновой юбки оттенка чёрного кофе, в махровых носках из цветных полос, в мятой серой футболке с алым сердечком на уровне настоящего, полным булавок. И в тишине она тонет почти со вкусом. А вата чуть колко тает во рту, отдавая чувством перезрелой клюквы, раскрашивает язык. Снег застилает всю многоэтажку, будто в силах лететь под любым углом.       Жёлто-зелёный попугай встречается в новой коробке из-под сапог, не к месту большой по длине. Глаза его так бликуют, будто отражают что-то, невидимое для Лины. Она возвращает крышку под лёгкий приступ боли в висках: на сегодня всё. Этот точно не выжил бы в январе. Она смотрит на крупные хлопья, делает вдох, глубокий, чтоб успокоиться. Ветер всё тянет измученный стон. Лина мелко дрожит.       Делать решительно нечего.       Ника тоскливо пытается вспомнить, зачем: спешить, стирая подошвы, бежать от зимы, от себя, от смертельного холода. С ногами снова забирается в кресло, непрестанно совершая мелкие движения, будто её идеи расходятся с волею тела, будто ей всё-таки нужно то смутное нечто, упорно ей отрицаемое. Сверля взглядом Лину, устраивается поудобней, давая волю вяло текущим мыслям, и хочет уже заговорить — и хочет не издать ни слова, так что в конце концов Ника кивает сама себе и сидит дальше так, будто её здесь и вовсе нет. А потом вспоминает стихи, которые не рифмуются, пенятся в голове:

Зима вышла тяжёлая.

Девочка долго плакала.

Девочка долго пела

Нотами прямо в сердце,

Пока метель не затихла,

Вернувшись обратно в небо,

Пела, пока не осталось

Места для рваных швов.

      В дверь стучится соседка, вжимает сухие пальцы в кнопку звонка, а тапки — в потрёпанный коврик. «Выйди, милая, — говорит, — подсоби старушке». Лина обнажает вид лестничной клетки с запахом супа. «Закончилась соль?» — думает раздражённо. «Закончились мысли», — сетует бабушка, всплеснув руками. Ника швыряет в неё «Восстанием ангелов», сразу захлопнув дверь. Старушка стоит растерянно целых десять секунд, зачем-то крестится в непонимании и плетётся к себе. Ника пожимает плечами.       Снова темнеет в комнате.       — Скажи мне честно, — вдруг требует Лина с высоты подоконника, мрачно прищурившись, — ты всё подстроила?       — Всё?       — Метель.       Ника смеётся.       Обе не знают, что будет, если однажды она ответит на один из таких вопросов. Быть может, атомный апокалипсис или что пострашней. И, может быть, Лина чуточку хочет проверить.       Она дышит на стекло, словно надеется растопить то, что с другой стороны, — даже следа дыхания не остаётся.       — Какой твой любимый цвет? — улыбается Ника, заставив опешить.       Лина кусает губу и отводит взгляд, будто раньше никто не пытался спросить, а сама она даже подумать запамятовала, будто это к ней не относится.       — Оранжевый, — наконец, произносит с усилием.       — Как дворовая кошка? — продолжает Ника, будто то важно хоть сколько-нибудь.       — Как солнце, — недовольно кривится Лина. — Бывают такие минуты. — И больше ничего не добавляет, словно утратила интерес.       Ника кивает, будто бы это яснее ясного, и больше вопросов не задаёт.       В вое ветра им чудятся странные голоса, в скрипе половиц — слом костей. Зеркало разбивается с хрустальным треском, но никому уже нет никакого дела. «Не выходи из комнаты», — насмехается Бродский. «Не выходи из себя», — твердит общество. Простое «Не выходи» повторяет что-то внутри в худшие проявления января, а Лина и не может отправиться хоть куда, ведь везде зима — даже в отваре шиповника в любимой кружке. Она выпивает до дна его с отражением. Язык жжёт от слов.       Везде птицы.       Везде люди.       Везде… Лина случайно поднимает взгляд, и видит Нику, и даже немного злится. Такая погода, что клонит в сон на сотню лет.       В этот раз заходит сосед совсем с другого этажа и, кажется, совсем из другого дома. Тело у него грузное, щетина неряшливая, майка в полоску. Лина находит подобные визиты дурным тоном.       «Я это, можно, ну?» — помявшись, выпаливает мужчина, сжимает-разжимает пальцы. Глаза блестят, как у свежего трупа, и за версту несёт пережаренным мясом. «Мне бы можно птичку?» — криво скалится он, подаётся вперёд, будто может упасть. Ника захлопывает дверь, почти разбивая бугристый нос, — гулкий стук, громкий рёв, шаги вниз.       Откинув волосы за спину, Лина возвращается в комнату.       — Слушай, — удивляется Ника, следуя по пятам, — как из всех этих людей переступить порог смогла только я?       Лина смотрит на неё, как на дурочку, и отворачивается.       — Тебя некому выгонять.       Нике почти не обидно. Она хочет вспомнить ещё несколько строк — ладно стихи, она хочет вспомнить хоть что-нибудь, а получается только смотреть. Снег идёт уже больше трёх часов, и это уже как-то слишком. Снаружи шумно, порывы ветра как привкус отчаянья. Всё, что в Нике настоящего, кажется, пробуждается под его вой. И сходит на нет.       Надоело.       В третий раз никто не стучит: Лина открывает сама. «Нет у меня ни соли, ни мыслей, ни птиц!» — на грани крика, вцепившись пальцами в край двери. С пола смотрит котёнок, озябший, голодный, тонкий, с пронзительно-ясным взглядом. «А как же ласка?» — говорит с надеждой, какой-то надломанной об колено. Ника молчит, не решаясь вмешаться. «Такого тем более!» — теперь даже громче. У Лины ведь нет даже корма. Зверушку оставляют в одиночестве. Та лишь мяукает один раз, тихо до ужаса.       Лина два раза проверяет все замки, а после сгорает со стыда от внезапных слёз. Пьёт ещё кружку. Ночь будет долгой — ясно ещё до начала.       Какой это год? Какой это город? Какие буквы упрямо складываются в слова? Это прескверное «снег» со свистом звучит в голове, а Ника никак не может вспомнить больше стихов.       Ветер совсем обезумел: до лёгкой вибрации стёкол, до чувства вдоль позвонков.       — Что у тебя есть тогда? — спрашивает Ника, не решаясь схватить выше локтя, развернуть к себе.       — Чтобы отдать? — шипит Лина презрительно. — Ничего.       Вот привязалась же!       — А что бы ты попросила? — вдруг хмурится Ника. — Вот так, под дверью?       — Не всё ли равно? — отрезает Лина. — Я же не там.       Проходит час. Больше никто не ломится к ним.       Всё вокруг затихает, будто ложится спать, — даже дыхание так беззвучно. Лина настороженно прислушивается. Кругом почерневший воздух. Мысль рвётся, как нитка, на середине.       Ника распахивает заметённые створки, а там плавится солнце, морковно-янтарное, над сетью домов, по окна погребённых под снегом, и алые, будто собравшие свет, следы птичьих лап. Всё это глупо, конечно, если всмотреться. А если нет, то можно вдохнуть запах сиянья хотя бы раз. Оно сходит на нет, и весь мир вдруг — во тьму. У Лины долго горят медовой каёмкой зрачки, но совсем не осталось сил, слов и тепла. Так что Ника накрывает её одеялом и больше никуда не спешит.