rothmans and chapman.

ветерок в лицо дунул, дым развеял куда-то в другую сторону. Рома любит прикурить около школы, на заднем дворе, там, где никто не ходит, даже дворники. там, где хруст и всегда завалено белым, как перья с подушки, снегом. слышит где-то справа, куда дым обыяно улетает, шаги. не поворачивается, заранее зная, кто это. от чьей подошвы снег хрустит громче всех, руки в карманах куртки держит и шоколадные «Chapman» терпеть не может. — сигареты не найдется?— со смешком выпаливает, подходя ближе и опираясь на стенку рядом. Пятифанов усмехается едва заметно, зажимая сигарету между губ и к карману потянувшись. оттуда достает пачку сигарет, вынимая одну и протягивая. знает заранее, что услышит, и не ошибается, когда чужая рука берет сигарету и выпаливает со вздохом: — опять этот ебаный чапман?— слышится фырк, — как можно эту хуйню шоколадную курить?— и несмотря на возмущения, Антон всё равно закуривает. ему, на деле то, плевать, какие сигареты, если действительно хочется покурить, но возмущаться он уж очень любит, особенно Пятифану. — ну извини, что это не виноградовые ротманс, щенок. — они не виноградовые, а фиолетовые,— и снова фыркает, делая затяжку и выдыхая дым куда-то в небо, — получше этих будут,— по поводу «щенка» уже не говорит ничего. он на это, когда с Пятифаном разговаривает, словно на имя откликается, как и Рома на «мудилу». — ну-ну,— с усмешкой ядовитой, — к экзаменам готов? — ну, готов,— неглядя отвечает. впритык смотрит только если дерётся. может поэтому Рома уже успел изучить почти каждую черту голубых глаз. — скажешь ответы? — скажу, не ссы. — не ссу,— и снова надменная, слабая ухмылка. и молчание бьет сильнее, чем кулаки со шрамами. они часто молчат, но каждый раз заговорить друг с другом. не знают о чем и зачем. и в глаза не смотрят, общаются неглядя. слова не подбирают — друг другом насквозь изучены, замучены, изувечены. и ком в горле застывает, как сосулька, что где-то там на ветке сухой висит уже месяца два и не шевелится. уже тридцатое декабря, а они всё ещё за пять лет статуса одноклассников ничего не поняли. и первым тишину прерывает Антон, который ее ненавидит также, как шоколадные «Chapman». — и чё ты молчишь?— выпаливает хрипло Петров, рукой по волосам светлым проводя. — а чё говорить? — ну хоть чё-нибудь. отдёленность от адекватных ответов, что есть у Антона, Рому бесит до жути, но и забавляет одновременно. и сейчас, когда он мысленно запаривается над экзаменами, выпаливает ядовито: — бля, щенок, просто завали ебало. — ты не путай-ка ничего, мудила. — а то чё? поскулишь мне угрожающе? а это уже бесит Антона. вспыльчивость Ромы слишком уж злит. он взрывается с любого слова, и эту его черту характера плесневелого, Петров наизусть уже выучил. стук неприятный — кулаком о челюсть. Рома сначала на пару шагов пошатанно отходит, а после открывает глаза зажмуренные. и ответ прилетает тут же, прилетает метко в губу. окурки недотушенные уже лежат где-то в снегу мокром, который быстро украшается каплями крови. — сучий потрах,— звучит сквозь зубы, — ненавижу тебя,— плюется кровью куда-то в сторону, но не в Антона. они друг друга пиздили и пиздят сейчас, но в лицо никогда не плевали — уважают. Рома горд собой за то, что имеет такого противника, как Антон, и наоборот также. и каждый раз, как им становится больно, они друг другом гордятся и ухмыляются ядовито. ненавидят, но дорожат, и сами не понимают, почему. чувствуют себя порой ебанутыми, но слишком привыкли к этому. — мудила, блядь,— наносит ещё один удар по лицу, нависая сверху, но стараясь на живот не садится. у них свои правила, которые придумали они же сами, по мере знаний друг о друге. Рома выше губ не бьет, чтобы очки не поломать, а Антон не трогает живот, зная, что у Пятифана часто побаливает желудок от дыма мерзких «Chapman», которым уже почти насквозь пропитаны его внутренние органы. и каждый раз пиздить друг друга больно, но им кажется, что так надо. им кажется, что это правильно, когда на деле им больше приятно сидеть после драк и улыбаться друг другу, раны зализывать одним лишь тёплым, дружеским словом, растворяющимся в воздухе как пепел в снегу. они знают каждый удар друг друга, цвет крови, взгляд, и какие сигареты курят. они знают друг о друге больше, чем каждая их бывшая тёлка и собственная мать. — сука. и следующий удар становится лишним. сердце сжимается, как только локоть Антона прилетает в голову Пятифанова. — блядь…— тот отлетает, пытаясь отдышаться. вдыхает и выдыхает резко, громко, держась за левое полушарие ладонью и кряхтя от боли. перед глазами точки, а в ушах звон. больно и в груди где-то сердце удара так три лишних пропускает. Петров останавливается, подходя быстрым шагом вплотную. за плечи держит. — ёб твою мать,— шипит, а после грубо ведет того к лавочке ближайшей. он правило нарушил. правило, о котором не думал. — ебанутый,— слышится со стороны, и Антон лишь носом шмыгает. не отрицает, что ебанутый. садит на поверхность ледяную, замёрзшую, и ушиб осматривает внимательно. — прости, мудила,— с искренним сожалением, вздыхая. — да чё мне с твоего «прости»?— кажется, отходя потихоньку от удара, кивает вопросительно Рома. Петров молча губы поджимает, жалеет. — но, признаю, ты был хорош, щенок. эти слова заставляют Антона улыбнутся и фыркнуть. — ты мне это каждый раз говоришь. — и что? сто раз сказал, сто первый уже нельзя? — да можно, чё нет-то,— пожимает плечами, откидываясь на спинку лавочки. и снова молчат, глядя куда-то далеко. именно в такие моменты, прохладный ветерок кажется свежим, а разбитая губа — достижением. — будешь?— открывая пачку, где еще штук восемь так осталось, спрашивает Пятифанов. — ну, давай,— и снова между пальц зажатая коричневая «папиросина». он уже хотел выругаться насчет марки, но его перебивают: — а ты это… новый год где праздновать будешь?— Рома выглядит смущенным, а для глаз Антона, наверное, даже слишком. — дома,— жмет плечами, словно ответ очевиден, — а что? — один? — один. и снова молчание царит, а прерывается спустя пару секунд вновь: — не одиноко тебе будет? Антон знает всё, что имеет ввиду Рома, наперёд, а потому усмехается. — говори сразу, что хочешь сказать, мудак. и Пятифан сглатывает. порой жалеет, что Антон его так хорошо знает. — мне праздновать негде, хотел с тобой. и Петров кивает понимающе. знает, почему негде. у Ромы дома нет, точнее, он его своим домом не считает, и провести новый год в кругу пьяных лиц у него желания тоже нет. — тогда завтра днём зайдешь. поможешь звезду повесить. — на лоб тебе?— и смеётся хрипло, кровь с губы игнорируя. — на ёлку, долбоёб,— и смеются они уже вместе, да так, что смех их воедино сливается. они любят и ненавидят. ненависть с дружбой переплели, а дружбу — с ненавистью. ****** — ну ты вешай-то нормально,— указывая на дождик, возмущается Антон, хмурясь и руки на бок складывая. — не еби мозги,— фыркает Пятифанов, поправляя новогоднее украшение, — так нормально? — нормально,— глядя, как Рома слезает с табуретки, продолжает тоном небрежным, — теперь звезда. Пятифанов устало вздыхает, шипя «блядь», и подходит к ёлке. она роста небольшого, чуть ниже него — около шести футов. ему Антон звезду пластмассовую, желтую протягивает, а сам закуривает. по комнате расходится аромат фиолетовых «Rothmans». — то есть,— хмуро начинает Роман, — пока я должен вешать эту звезду, ты будешь стоять и дымить своей…— сжимает губы, морщась от запаха капсулы, — виноградовой хуетой? Антон тихо смеётся с выражения лица одноклассника, а сам с усмешкой выпаливает: — ну да. — блядь, щенок, я тебе её внатуре на лоб повешу. и Петров снова смехом слабым заливается, Пятифанова им заражая. Рома, на удивление, не может не посмеяться, когда смеётся Антон. его этот смех «добрит», и довольно таки заметно справляется с этим. и во время драки, Антон не смеётся. может поэтому Пятифанов зол, когда наносит очередной удар. и даже понять не может, на кого зол, ведь Антон первой причиной в списке не стоит, а может его там и нет вообще. — всё?— в надежде, что можно наконец увалиться на диван, выдыхает Ромка, и слышит долгожданное «да». отходят. дом осматривают, любуясь красотой и атмосферой новогодней. они где-то с тумбочек пыльных, чьи дверки скрипят так, словно их лет сто не смазывали, достали мишуру с гирляндой. мишура цветов разных, некоторая из нее оборвана в местах, но это их не волновало — главное, чтоб висела. а на гирлянде два цвета горит — голубой и желтый, хотя, зная, какие гирлянды сейчас, и на этом спасибо. — может, выпьем? — не,— Антон мотает головой, цыкая, — давай без этого. — а чё? — не хочу набухиваться, да и пить нечего особо. Пятифанов поджимает губы со вздохом. видимо, старый год придется отпустить трезвым. — ну да, ну да…— бормочет задумчиво, — а хавать что у нас? — оливье, картошка, мясо,— затылок чешет, взглядом скользя стенам и потолку, словно вспоминая, что ещё он вчера с мамой готовил, — да всё вроде. — ну пойдет. давай поедим, может? — ты голодный? — пиздец как. Антон усмехается слабо на это, кивая на стол, одним лишь взглядом приглашая Рому сесть за него. и тот сразу всё понимает, садится, принимаясь накладывать себе пищу на тарелку. ****** — слышь,— толкая Антона плечом, — сколько времени? — да вон, на часах всё. Рома молчит на это, отводя взгляд. стыдливо и хмуро. до Петрова почти сразу доходит. — а-а… так ты че, по стрелкам не понимаешь?— усмехается, округляя глаза. — заткнись,— ёрзает плечами, чувствуя, как щёки кровью наливаются от стыда. Петров на это молчит, и на часы смотрит, слегка щурясь. — пол десятого. — всего-то?— хохотнув удивленно, вскидывает брови, — ахуеть. и Антону остается лишь плечами пожать, снова переводя взгляд в телевизор. он смотрит внимательно, слушает и отвлекается, время от времени слегка прищуриваясь, а вот Роме на месте не сидится — ёрзает, взгляд метает с одного предмета на другой. и чем занять себя до двенадцати ночи — он не понимает. — блядь,— встает, шагая куда-то в коридор. — далеко? — поссать. Антон кивает, хоть тот этого и не увидит. ему тоже скучно, если честно, так новый год он еще встречал. правда, забавляет его тот факт, что он встретил его с тем, чей взгляд ему в кошмарах снится. а порой и в сладких кошмарах. его из воспоминаний о тех влажностях, после которых он со стояком неутолимой твердости просыпался, выводит кашель чужой. поворачивается, взглянув на Рому и тут же взгляд отводит. сердце два удара лишних, резких пропускает, просто потому, что курить меньше надо, а сам он меняет положение, откидываясь на спинку дивана. — а чё показывают, кстати? — хуйню какую-то,— пульт берет, выключая телевизор и вздыхая. — бля, жаль бухнуть нечего. — не жаль,— фыркает в ответ Петров, — я помню, как ты там падал в переулке. — иди нахуй,— спокойно, со смешком произносит, — мне просто было плохо. — а по моему, тебе было заебись. ****** на часах стукает двадцать-три-пятьдесят. Антон волнуется, а Рома просто следит за стрелкой среднего размера на часах — благо, Петров ему объяснил, как понимать эти ненавистные стрелочные часы. минуты идут, как секунды — раз, два, три, четыре, и уже осталось шесть. пять, семь, восемь, девять. и десятая минута — долгожданная. «с новым годом» звучит не так, как раньше. слишком расслабленно, тихо, но быстрое чоканье стаканов с соком всё равно раздается по комнате. Рома апельсиновый сок не любит, но пьет, потому что надо выпить хоть что-нибудь. — желание загадал? — нахуя? — ну типа, традиция, все дела,— шмыгает носом, отставив полупустой стакан на стол. — не. всё равно не сбудется ведь. — а я загадал. — и что ты загадал? Антон опускает взгляд, усмехаясь. он никогда ничего не загадывал, если быть честным, но сейчас решил. и первое, что в голову пришло — те сны влажные. — не скажу, а то не сбудется. ****** — честно, Тох, новый год говно получился. — ого, ты меня по имени назвать решил? — ну бля,— посмеивается нервно, — да. а нельзя? — можно, просто пиздец как непривычно, знаешь-ли. — знаю, знаю,— улыбается непонятно кому и вздыхает снова, — а вот, если серьезно, что ты загадал? — не скажу. — ну бля. покажи хотя-бы, я хуй знает. и Антон хохочет слегка. показать не может, хотя… — может тебе ещё залупу показать? — покажи,— лыбится с долей шутки. — ахуевший,— фыркает, и отводит взгляд, а после чувствует щекотку от резких прикосновений чужих рук. — да ладно тебе, показывай,— смеется тихо, видя выражение лица Петрова. — э, слышь ты,— шуточно хлопает одноклассника по плечу, — ты чё, бухнул уже где-то? — почему сразу «бухнул»? ты сам предложил хуй показать. — во первых, залупу, а не хуй, а во вторых…— сжимает челюсти, не понимая, что сказать после «во вторых». и после пары секунд выплевывает кратко: — иди нахуй. Рома хохотнул удивленно, отвернувшись. подумал молча, а после усмехнулся: — нет, ну я то не против,— и повернул голову к Петрову, наблюдая за реакцией. тот хмурится, а после бровь выгибает. это всё звучит и выглядит, словно фильм какой-то. тот, что полчаса длится, не считая титры. тот, что сценами в холодной туманной комнате заполнен, куда свет луны лишь падает из-за незашторенных окон. — ты шутишь?— смотрит на физиономию чужую, взгляда не убирая. впервые по лицу Пятифана не может понять, насколько тот серьезен. он, словно в первый раз за все четыре года, смотрит в глаза его внимательно, и лицо взором глаз своих очерчивает просто так, а не ради выбора нового места для удара. и до него доходит. он глаза опускает на губы. они сейчас слишком сухими выглядят. и видит шрам на них, свежий совсем — ссадинка пасмурно-алая, и в груди давит неприятно. неужели это сделал он? он действительно причинял ему боль? — шучу кон…— Рома ни договорить, ни выдохнуть не успевает, как его прерывают. губы напротив вдруг касаются его уст. мимолётно совсем и резко. это не так, как в тех «взрослых» фильмах, которые Антон в пять лет по телевизору не досматривал из-за закрытых материнской ладонью глаз. это совсем невинный, детский поцелуй с лёгким причмокиванием и дрожащими пальцами. и доходит чуть позже уже до Ромы. они кричали беззвучно друг другу о мольбах своих, на коленях стояли один перед другим, не опускаясь. когда за ударами гневными скрывалось желание убежать, держась за руки, по снегу ледяному, к реке замерзшей, погрузиться в нее с головою, держа друг друга в объятиях, и умереть, целуясь. когда за «щенком» и «мудилой» скрывалось «я люблю тебя», а за зализыванием ран друг друга после драки очередной — желание больше никогда их и не начинать. их сердца бьются в унисон уже долгое время, но они ни разу друг другу ладонь на грудь не клали. и Роме теперь тоже больно на ссадины Антона смотреть — они, оказывается, на коже светлой выглядят ужасно, и синяки глазам голубым не идут. и Рома впивается в губы его уже сам, ни слова не сказав. Петров мычит в них, чувствуя, как медленными движениями Пятифанов с него очки снимает. глаза оба прикрывают, совсем нежно целуясь. они так еще не взаимодействовали друг с другом, настолько сладко и аккуратно, что хочется пищать. языки их не сплетаются, лишь слегка касаются друг друга при каждом влажном чмоке. Антон «Chapman» терпеть не может, но теперь привкус шоколадного табака ощущается, как реальный шоколад. Рома и сам для него, как шоколад — сладок и нежен именно сейчас, именно в эту минуту. и они друг в друге растворяются, как сахар в кипятке. не успевают и моргнуть, когда одежда лежит где-то на полу, а пальцы переплетаются. и Рома впервые интересуется, не больно ли Антону. потому что сейчас он хочет, чтобы ему больно не было. никогда. — бля…— хотел «д» добавил, но не успел, когда ощутил в себе что-то до мурашек твёрдое. он изнутри смазан нежными, длинными пальцами. он такого еще не чувствовал никогда, только где-то в тех влажных снах, которые в реальность превратились. в грудь что-то теплое и влюбленное стучит слишком быстро, а кладя руку на грудь Ромину, Антон путает стук его сердца со своим. потому что сердца влюбленных всегда бьются синхронно. Пятифанов тихо выдыхает. немного глубже входит, а живот словно хаотично нитями толстыми что-то переплетает. и издевается, да так приятно, что хочется выть. плетёт грубо, заканчивая резким узлом, а после бешенно разматывает, но не до конца, чтобы ощущение не ушло. и снова перематывает, заканчивая тем же неаккуратным бантиком. так по кругу. первый толчок выглядит слишком нежно и мягко, второй — немного настойчивее. и дальше ритма, в котором сердце человека взрослого бьется, не заходит. ведь оба неопытны, зато влюблены. приговор себе первым касанием языков подписывают, ведь если умрёт любовь — умрут и они оба, а разорвав пальцы переплетенные, разорутся и две разгоряченной души, что воедино слились за жалкие восемь минут. звуки хлопков расходятся по комнате совсем уж тихо, так, что их слышит лишь одеяло, которым накрылись два мокрых от пота горячего тела. но аромат похоти изысканной не утолить и не спрятать — его и ветер из окна открытого не выгонит. — холодно...— руками обхватывая шею чужую, шепчет тихо Петров. шорохи слышит, но лица не видит — зрение плохое, а ещё пелена эйфории на ресницах светлых нависла. ему теплее становится, когда Рома покрепче обнимает и накрывает их одеялом по шею. — вот так хорошо?— ласково на ухо полушепотом шепчет. от влажности тона кровь приливает к сердцу еще больше. у Антона такой же узел где-то в области живота вяжет неизвестно кто. — да, да,— выдыхает тихо, — быстрее… и Рома подчиняется просьбе сразу же, даже договорить не дав. словно чувствовал, о чем и когда тот попросит. и, ускоряя движения, он начинает летать и за руку в полет тянуть с собой возлюбленного. тот, ни разу не сопротивляясь, порхает вместе с ним, и счастливо улыбается. головка резво ударяется о комок нервов. резво, но нежно. неаккуратности в движениях нет — они только лаской наполнены. и в ласке этой захлебнутся хочется. можно по щеке ударить, сучкой назвать, но Рома так никогда не сделает и руку на Антона поднять уже не сможет. осталось только летать и наслаждаться. а когда кончают почти в один момент — тела их не разлипаются, несмотря на жар. помогает прохлада с окна, но объятия греют еще сильнее. сбылось желание на новый год, и Антон рад, что не сказал.