Он исчезнет? Правда же?

Стайлз знает точное место, где кандзи за его левым ухом, прямо за выступом, образованной его костью и загибающийся на вершине. Он знает его вид, оттенок черного цвета, и каждый раз вспоминает, как цвет становится на оттенок светлее. Он знает чувство под пальцами, грубое и неровное, как обоженная рана, и мог бы погладить его пальцами, ослепнув, потеряв память. Он знает, что означает кандзи, которое они раньше называли перевернутой пятеркой. Самого себя. Он знает значение кандзи, абсолютную правду, дарованную ему они. Это не очень ему помогает. [Это так сильно помогает, когда он теряет себя в трещинах своего разума, в спирали кто он, кто он, кто он сам, он ли, что если нет, которая тащит его глубоко и глубоко во тьму, в которой он никогда не хочет быть снова, когда он замечает вид своего отражения и слишком похож на самого себя, весёлые глаза и кривые улыбки и резкое остроумие и лёгкий сарказм, приходящие к нему так же естественно, как дыхание, слишком похоже на Ногицуне, так хорошо ведущего себя, как он, что он обманул даже ближайших людей, тех, кого он знал всю жизнь и которые знали его всю жизнь, и внезапно ничему нельзя доверять, по меньшей мере, самому себе, внезапно он не может сказать, что реально, а что нет, или реально ли что-то вокруг него- Так сильно помогает, когда интонация его голоса отличается, слова на кончике языка на вкус остры и болезненны, когда люди перед ним ничего больше, чем ходячие уязвимости и их глубочайшие и хрупкие раны, желание обескровить их приходит к нему так же естественно, как дыхание, и Стайлз ищет зеркало, какой-нибудь способ увидеть своё отражение, пытается увидеть его снова, потому что его сердце стоит в горле и бьётся в ушах, и с трудом сжимается, ему не хватает воздуха, его лёгкие горят, а тяжесть на груди пытается разорвать его, его зрение затуманено, качается и кружится, но его дрожащие руки отводят ухо от кандзи, а глаза фокусируются на нем, дрожащие пальцы двигаются по его форме, пока его кожа не горячая, пока не горит, пока не приносит боль, он всё ещё здесь, он всё ещё здесь, он всё ещё он сам, что если нет Это единственное, что помогает, когда Стайлз висит на краю на кончиках пальцев, и было бы намного легче отпустить.]

***

Стайлз больше не спит. Он лежит в кровати всю ночь, закрывает глаза, и остаётся в сознании, пока солнце снова не встанет, напоминая себе не спать, не дремать, даже не позволяет себе теряться в мыслях — особенно последнее, что угодно, кроме этого. Много дней ему удаётся, но в итоге, неизбежно, одной ночью он закрывает глаза, и скорее теряет сознание, чем засыпает, больше неспособный выдержать глубокую вымотанность его тела и разума. В милосердные ночи он не видит снов, вероятно слишком уставая для этого. Это также неспокойный сон, но, по крайней мере, его подсознание ничего не ухудшает, и он примет что угодно, что может получить. В немилосердные ночи, те, которые происходят чаще — что ж, особо нечего сказать? Нет ничего такого, о чем бы Стайлз не думал каждую секунду, проведенную в бодрствовании, и если уж на то пошло, то в его кошмарах все становятся добрее: и Эллисон, и Эйден, и Скотт, и Лидия, и Итан, и многие другие люди, имен которых он не знал, но все равно убивал или причинял сильную боль лишь тем, кому повезло. Потому что на самом деле Стайлз — единственный, кто помнит о том, что он сделал, позволяет этому тяготить его, как и должно быть, тащить это за собой, чтобы весь мир видел, чтобы никто из них не забыл, кем он стал теперь из-за того, что сделал, и как к нему теперь следует относиться из-за этого. Он видит в их глазах, что они не держат на него зла, в глазах Скотта, Лидии, отца и Мелиссы, что они даже не верят, что должны держать на него обиду, и от этого становится еще хуже, больнее, чем всё, что может придумать его подсознание. [Стайлз больше не просыпается. В милосердные ночи он просыпается тихо, и пока пытается собрать себя воедино, успокоить разум от кошмаров, чтобы осознать реальность, потирая кандзи и давясь слезами, он испытывает небольшое утешение, зная, что не разбудил отца, не заставил его пройти через очередной приступ того, как его сын теряет рассудок. В немилосердные ночи он просыпается, крича, и кричит, кричит, кричит, но это никогда не заглушает звук его мучительного разума, смех Ногицуне. Он никогда не осознает прихода отца в свою комнату, знает, что он там, только когда его голос достигает его ушей, крепко прижимая его к своей груди и отвечая на каждое его «это реально», «я проснулся», «ты реален», «дверь закрыта», «я проснулся», Я проснулся, — отчаянно срывается с его губ твердый и обоснованный голос, — это реально, ты проснулся, я здесь, я здесь с тобой, я здесь ради тебя, ты слышишь меня, сынок, это реально, дверь закрыта, ты проснулся, ты это ты, ты проснулся, я здесь. В любом случае это не имеет значения, потому что Стайлз не может позволить себе поверить, что он действительно проснулся. Как он мог? Он уже просыпался, не зная, что это не так, и спал, не зная, что это не так. Стайлз не просыпается, и каждое мгновение после этого ждет доказательств, что он не проснулся, ждет, что он сам закричит, чтобы проснуться, что его пальцы сложатся больше десяти, что буквы перестанут иметь смысл, в каком бы порядке их ни ставили; ждет, что поймает тень Ногицуне в уголке глаза, что загадки будут подписаны на нем или написаны в его учебниках, ждет, что его привлекут к приоткрытой двери- Стайлз не просыпается, но все говорят ему, что он проснулся, поэтому он ведет себя так, как будто проснулся, не позволяя себе поверить в это, хотя и задается вопросом, действительно ли он проснулся на этот раз, и ждет доказательств, что он не проснулся, ждет и ждет, с каждой секундой, когда ничего не происходит, чтобы доказать его правоту или неправоту, его рассудок расшатывается все больше, его осознание реальности ускользает между пальцами. Иногда Стайлз ждет, чтобы это произошло, чтобы дверь полностью закрылась, независимо от того, на чьей стороне он окажется, чтобы иметь абсолютную уверенность в чем-то, даже если это факт, что он окончательно потерял рассудок].

***

— Стайлз, ты в порядке? — его отец спрашивает за завтраком, чаще за завтраком, как раз перед тем, как им приходится разойтись на день. Стайлз приподнимает бровь, у него во рту ложка яичницы. — Да, я в порядке, почему спрашиваешь? Ты? Обеспокоенный взгляд на лице отца только усиливается. — Ты же знаешь, что можешь рассказать что угодно? Тебе не надо идти в школу, если ты не хочешь. Стайлз закатывает глаза, но тянется через стол, чтобы сжать руку отца. — Пап, я в порядке. Я могу пойти в школу. — Он нагло улыбается. — Но я мог бы обойтись менее подгоревшими яйцами.

***

— Стайлз, ты в порядке? — Скотт спрашивает у него каждый день, как только они встречаются на школьной парковке, каждый день звуча взволнованнее, чем в предыдущий. — Привет, Скотти, и тебе привет, — Стайлз говорит, закидывая руку ему на плечи, прежде чем повести их в школьное здание. — Да, всё отлично. В смысле, какой разумный подросток не будет в восторге от перспективы школы, верно?

***

— Ты не в порядке, — Лидия всегда говорит ему в какой-то момент дня, и он предполагает, когда он в наихудшем состоянии. — Ты так далёк от того, чтобы быть в порядке, Стайлз- — она никогда не заканчивает, сжимает губы, на её лице ничего, кроме печали и боли, а порой в глазах стоят слезы. — Да, что ж, не все всегда могут хорошо справляться, как кто-то, кого я знаю, верно? — Он кладёт руки ей на плечи, улыбаясь. — Лидия, я в порядке. Тебе не из-за волноваться, хорошо?

***

Стайлз в порядке. [Разве?] Стайлз в порядке, или будет со временем, поэтому это не совсем ложь: говорить, что он уже в порядке, он может с таким же успехом так говорить. Он в порядке. [Разве? Будет ли? Будет ли когда-нибудь?] Стайлз- [Стайлз не может быть не в порядке, не тогда, когда люди умерли и больше не могут быть чем-то, не тогда, когда выжившие должны научиться жить после него, и он не может сделать всё о себе.]

***

Стайлз в порядке. [Впервые Стайлз разрешает себе быть не в порядке, — он стоит перед могилой Эллисон. Следующее, что он знает, он стоит на коленях, и не может дышать сквозь слёзы, льющиеся по щекам, его горло открывается только для того, чтобы вырвались рыдания, а затем снова закрывается. Он свернулся калачиком, так сильно и так низко, что его голова почти касается земли, плача так сильно, что всё его тело сотрясается. Он не знает, сколько он плачет, или смог ли сказать какие-то слова, которые он пришёл сказать ей, к тому времени, как прекращает. Не то чтобы они имеет значение, они совершенно бессмысленны, ведь они не вернут её назад из мёртвых. Но Эллисон бы вложила в них смысл, придала значение. Она бы даже не разозлилась на него, не держала в обиду свою смерть, как остальные. Последнее он понимает и соглашается с ней, ведь она сама по себе была такой смелой, яростно любящей и верной, и она бы была там, чтобы спасти лучшую подругу и лучшего друга её первой любви, будь то ад или паводок, была бы там, даже зная, как всё закончится, насколько он знает. В остальном, он понимает, даже если не соглашается с ней. Эллисон просто была такой, и она умерла в восемнадцать, а Стайлз будет жить, умерла, потому что Стайлза никогда не было достаточно, он никогда не был достаточно силен, никогда не мог прорваться, когда это важнее всего. Эллисон, которая спасла их всех из могилы, которая помогла защитить людей, о которых заботилась больше всего, помогла защитить его, и она умерла из-за него. Перед уходом Стайлз извиняется за то, что показался на её могиле.]

***

Стайлз- [Стайлз не знает, сколько сможет продолжать это.]

***

- Стайлз, ты в порядке? - Конечно же, - Стайлз говорит, протягивая руку и закидывая Скотту на плечи, но Скотт останавливает его. Он хватает его за руку, замирает, когда Стайлз напрягается, но потом опускает руку вниз, чтобы взять за запястье, когда Стайлз не отстраняется от прикосновения. Он тянется и берет другое запястье Стайлза, и они стоят лицом к лицу, Скотт смотрит ему в глаза, но его лицо мягкое и терпеливое. - Я в порядке, - Стайлз говорит снова. Скотт качает головой, и его тоже голос мягкий. - Ты врешь. - Он сжимает запястье, утешая, подбадривая. - Стайлз, пожалуйста, поговори со мной. Стайлз смотрит на их руки, и рассеянно считает пальцы, от одного до десяти, от одного до десяти, снова и снова. - Я это я. - Да. Стайлз чувствует желание прикоснуться к кандзи, но голос Скотта уверенный и звучит без запинки, и это успокаивает его. - Я в сознании. - Да. - Это всё реально. Скотт снова сжимает его запястья. - Да. Стайлз смотрит вверх, ловит взгляд Скотта, и почти не спрашивает, что если его ответ другой? - Я вру? На лице Скотта появляется душераздирающее выражение, но в следующую секунду оно становится яростным и непреклонным, и Стайлз позволяет себе снова вдохнуть. - Ты не врешь. - Скотт отпускает его запястья и обхватывает лицо руками. Он снова замолкает, и Стайлзу приходится напрячь каждую мышцу в теле, чтобы не вздрогнуть от прикосновения, сжимая зубы. Такого не происходит, и Скотт делает шаг вперед, почти грудь к груди. - Ты здесь, ты это ты, и это всё реально. Ты не врёшь, как и я. Я вру? - он спрашивает, давая Стайлзу изучить своё лицо, такое открытое, словно это не приведёт к катастрофическим последствиям, если Стайлз врет. И Стайлз возможно не оборотень, способный услышать человеческое сердцебиение, но он лучший друг Скотта, сколько может себя вспомнить, и ему это не нужно. - Ты не врешь. Скотт улыбается, игриво, но намного печальнее. - Но ты врешь. - Стайлз перестаёт дышать, под его ногами раскрывается земля, и он падает, падает, падает— - Что в порядке! - Скотт добавляет в панике. - Ты соврал, когда сказал, что был в порядке, и это единственный раз, когда ты соврал. Стайлз? Стайлз, ты слышишь меня? Стайлз! Когда Стайлз приходит в себя, он дрожит, дышит тяжело и слишком быстро, в его глазах слезы, и держится за руки Скотта, словно от этого зависит его жизнь. Скотт заставляет их сесть на тротуар, потом притягивает его на бок, опуская голову Стайлза себе на плечо. - Боже, Стайлз, мне так жаль. С моей стороны было так глупо сказать вот так, мне так жаль. - Он держит его в своих руках, как может в таком положении, успокаивающе проводя рукой по его волосам. - Ты здесь, ты это ты, и это всё реально, я обещаю, - он говорит снова, снова и снова, пока Стайлз не перестаёт дрожать, а его дыхание не уравновешивается. Потом он молчит, неуверенный, и ослабляет хватку, чтобы увидеть, отстранится ли Стайлз. Стайлз не отстраняется, и Скотт снова усиливает хватку. - Сейчас ты не в порядке, но ты будешь. Мы позаботимся об этом. Мы, - он подчеркивает, - позаботимся об этом вместе. - Но ты должен дать нам попробовать сделать всё лучше. Стайлз, пожалуйста. - Он отстраняется, снова обхватывает его лицо руками, и его лицо умоляет. - Потянись к нам. Мы сможем всё улучшить. Ты можешь стать лучше, я обещаю. Стайлз ничего не говорит. Он не знает, верит ли в это, не знает, не будет ли то, что он скажет, звучать как ложь, и он больше не хочет врать Скотту. - Я слышу тебя, - он в итоге говорит, и это явно не то, что Скотт надеялся услышать, но видимо он тоже примет что угодно, что может получить. Он притягивает его обратно в свои руки, крепко держит, и Стайлз держится крепче, потому что он тоже боится, что исчезнет, если никто не удержит его, если у него не будет кого-то, за кого можно держаться.

***

Стайлз не ищет Арджента. Не потому что он боится, что тот выстрелит ему в голову при виде, или потому что он не стал бы сопротивляться, но он не настолько бессердечный. Зачем парню, потерявшему свою дочь, последнего члена семьи, хотеть иметь что-то общее с ответственным за это? Стайлз не обманывает себя, думая, что всё, что он может сказать, будет иметь значение, сделает это лучше, и он не настолько эгоистичен, чтобы хотеть сказать это в любом случае, только чтобы чувствовать себя лучше из-за всего этого.

***

Стайлз не ищет Дерека. Не потому что он не чувствует необходимости загладить вину перед ним, ведь они прошли долгий путь от искренней вражды и недоверия друг к другу, даже если они никогда никому не дадут об этом знать и все равно не пожалеют друг друга на смертном одре. Во всяком случае, Стайлз точно. Но Дерек уже простил его, даже не думал, что есть за что прощать, Стайлз знает это без сомнений, не нуждаясь в том, чтобы услышать это от него. И Дерек будет вести себя так, словно не замечает, давая понять, что он уже оставил все это в прошлом, всегда оставлял в прошлом, а Стайлз- Стайлз этого не вынесет. Он не знает, сможет ли он когда-нибудь это вынести, но сейчас он не хочет- не может. Это не то, что ему сейчас нужно, - а может, и нужно, но это не то, чего он хочет, к чему готов, с чем способен справиться, и он боится, что это вытолкнет его за грань слишком далеко, чтобы он мог удержаться даже кончиками пальцев.

***

[Стайлз не ищет Итана. Он не может. Он не может. А потом Итан пропадает, и это в равной степени облегчение и опустошение.]

***

Стайлз не ищет Айзека, но ему не нужно. После уроков Айзек ждёт его, прислонившись к джипу, а Стайлз едва ли может убежать, ведь он держит джип в заложниках, мелкий придурок. Стайлз всегда знал, что не просто так ненавидел его. Стайлз грузно прислоняется возле него, давая понять, насколько он недоволен, но Айзек только усмехается. Он даёт ему в руки книгу, потом открывает на случайной странице, когда Стайлз остаётся неподвижным. Облегчение, накатывающее на него, когда буквы складываются в слова, а те в предложения, которые он понимает, только ещё больше раздражают его. Этот раздражающий мелкий умник. У Стайлза в сумке есть комиксы, а в кармане листок бумаги с парой предложений, написанных на нем, которые он носит с собой повсюду с тех пор, как ему сказали, что он без сомнений был самим собой. - Учебник, серьёзно? Айзек пожимает плечами. - Ты отстаешь в учебе. Мы все, но ты хуже. Можешь воспользоваться возможностью учиться. - Я прекрасно разбираюсь в химии, спасибо большое. - Стайлз всё ещё не закрывает книгу, позволяя глазам бродить по страницам, выбирая случайные слова тут и там. - Я исцелился, - Айзек со временем говорит. - Я живой, и я не сделал ничего такого, с чем не смог бы научиться жить. Преодолей это. Стайлз фыркает. - Ух ты, я тронут до слез. Больше не говори, не думаю, что смогу справиться с этим. - Слишком плохо для тебя. - Айзек закатывает рукава, потом хватает Стайлза за руку. Стайлз напрягается — учебник падает на землю – и сжимает руку в кулак. - Не надо. - Он стискивает зубы, сжимает кулаки так сильно, что белеют костяшки, и оборотень или нет, он сразится с Айзеком, прежде чем позволит этому случиться. Прикосновение - это далеко не то, что устраивает Стайлза сейчас, особенно сейчас, когда они говорят об этом. - Стайлз, мы уже прикасаемся. - Стайлз вздрагивает, тянет руку, но Айзек держится сильно. - И ничего не происходит, верно? Ни со мной, ни с тобой. - Он подносит руку ближе, и прислоняется голой кожей к кулаку Стайлза. Стайлз резко выдыхает - его дыхание застревает в горле - сжимая зубы так сильно, что они могут сломаться. - Видишь эту руку? Эта та, которой я обжегся. Она исцелилась, и я исцелюсь от этого. Мы все, включая тебя. - Он позволяет словам повиснуть между ними, прежде чем наконец, наконец отпустить руку. Стайлз отворачивается в сторону, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не дрожать слишком заметно, чтобы держать дыхание под контролем. Он ждет, что прилив боли, страха и хаоса пройдет по его телу, сладкий, как сироп, такой пьянящий, что он захочет еще, ждет, что Айзек побледнеет, ослабеет, так боится, что это произойдет, но этого не происходит. Это только делает все испытание немного лучше, хотя и приносит невероятное облегчение. - Я отплачу тебе за это, и тебе это ни капельки не понравится. - Стайлз рассеянно замечает, как легко прозвучала угроза в его голосе, как это было похоже на кого-то другого, но об этом он побеспокоится позже. Айзек кивает. - Прости, что я сделал всё вот так. Но я надеюсь, это будет толчком вперед, как я и хотел. - Что, никто никогда не говорил тебе, что люди всё делают в своём темпе? - Ты когда-нибудь собирался быть готовым к этому? - Тебе повезло, что ты оборотень с супер силой. Мне бы хотелось не ломать руку от удара тебе в лицо, - Стайлз говорит вместо ответа, говоря себе, что у него не было ответа на вопрос, он не знал ответа. Айзек закатывает глаза, но улыбается. Он спускает рукава, потом складывает руки на груди, снова прислоняясь к джипу. - Я не боюсь тебя, Стайлз. Ни один из нас. Ни один из нас не испугался бы, даже будь у нас доказательство, что твои худшие опасения могли исполниться. - Стайлз отводит взгляд. Он приседает, чтобы подобрать книгу, потом остается в полуприседе, прислоняясь к джипу для равновесия. - Ты смотрел на себя в зеркало в последнее время? - Да, и я выгляжу всё красивее с каждым днем, это потрясающе. Айзек подавляет смешок, но потом на самом деле смеётся. - Ты выглядишь, как полное дерьмо. Но, впрочем, как иначе? - Стайлз смотрит в сторону, почти на него. - Не то чтобы мы ожидаем, что ты магическим образом будешь в порядке, даже если мы хотим этого для тебя, но когда-нибудь в будущем, ведь это единственный реалистичный способ. Но мы хотим, чтобы ты тоже хотел этого для себя, потянулся к этому моменту где-то в будущем. - Он переводит взгляд на край его глаз, снова обращаясь лицом вперед. - Знаешь, это как... Иногда стойкость - это еще умение постоять за себя. Просто выстоять в одиночку, даже если ты не думаешь, что когда-нибудь станет лучше, но ты здесь в худшее время своей жизни, и ты будешь продолжать быть здесь на всякий случай- - Хмурый волк протянул тебе укус на серебряном блюдечке? - Это, - Айзек говорит с улыбкой в голосе, - или что-то ещё. Я вполне уверен, это будет что-то ещё для тебя, но ты не узнаешь, пока не позаботишься об этом сам. - Айзек встаёт перед ним, нависает  над ним, и Стайлз сосредоточенно возится с книгой, словно это самое важное дело в мире. - Стайлз, ты должен сделать этот шаг. Решить, что ты выдержишь, а не просто принять это, ожидая того дня, когда ты больше не сможешь. Поверь мне, разница между двумя огромна. - И ты бы знал это, а? - Стайлз выдыхает, но не чтобы причинить боль. Не то чтобы он не знает о горе и потере, и боли, но это другое, и он мог бы использовать чьё-то ещё мнение, чтобы склонить чашу весов к тому, что ему нужно, если не того, через что он не знает, сможет ли пройти. - Да, я бы знал. Так что тебе придётся довериться мне и ненавидеть каждый шаг на пути, что, я хочу чтоб ты знал, обрадует меня ещё больше из-за того, что я прав. - Стайлз хмыкает, но потом ощущает настоящую улыбку на губах. Он обнаруживает, что смотрит Айзеку в глаза. - Я бы знал. Я знаю, насколько заманчиво просто сдаться, насколько причиняет боль надежда, что всё станет лучше, но оно того стоит. Только дай себе время, чтобы найти путь к лучшему. Стайлз вдыхает, потом медленно выдыхает, ослабляя хватку на книге. - Я подумаю об этом. - Он встаёт, рассеянно читает заголовок книги, потом снова встречается с Айзеком взглядом, в уголках губ появляется усмешка. - Взгляните, кто стал лучше в оказании помощи. Айзек усмехается. - Да, я больше не выжимаю из себя всю трагичную детскую историю. Стайлз смеётся. - Хорошо для тебя, - он говорит и подразумевает именно это.

***

Стайлз не в порядке. [И, может быть, ему удастся не быть, может быть, ему удастся сделать это немного о себе, может быть, ему удастся быть и убийцей, и выжившим, и попытаться найти способ, который соединит обе эти стороны вместе так, что он сможет жить с этим, двигаться вперед. А, может быть, ему это и вовсе не удастся, но ему позволят это сделать люди, которые ему дороже всего на свете, и, возможно, он сможет сделать так, чтобы этого было достаточно.]

***

- Он исчезнет? - Каким-то образом Стайлз пьёт чай с матерью Киры в доме Киры. Он не удивлен, что здесь, хотел поговорить с Ношико с тех пор, как они отметил его, но не знает, что побудило его сделать это в этот день. Это не важно. - Кандзи. Он когда-нибудь... - Это сверхъестественная метка, дарованная тебе они, так что я предположу, что нет. "Я не знаю", Стайлз слышит громко и чётко, и хотя он надеялся на уверенное "нет", он примет всё, что может получить. - Что если исчезнет? И давайте скажем, она исчезнет- когда она исчезнет, будет ли это значить- - Нет. - Откуда вы знаете? - Стайлз спрашивает, и он не хотел звучать так грубо, но она уже показала, что мало знает о кандзи, кроме основного использования, а он не пришёл сюда ради фальшивой надежды. - Я знаю, потому что кандзи не то, что делает тебя самим собой. Они вырезал её на твоей коже, потому что ты уже был самим собой. - Ношико сидит за низким столиком, а Стайлз сидит на диване, но хотя нависает над ней, он всё ещё кажется маленьким и высокомерным ребенком. - Тебе поможет, если я заверю тебя, что Кира и я далеко не единственные кицуне в этом мире? Что окажись ты в таком безнадежном положении снова - окажись все мы - ты сможешь найти они, который успокоит тебя? Стайлз издаёт безрадостный смешок. - Полагаю? Ведь никто из нас не хочет, чтобы это снова понадобилось, верно? - Не хотим, - Ношико легко говорит, но с резкостью. - Верно. Но все равно полезно знать, если не больше. Успокоит все наши разумы, верно? - Теперь твой разум в покое? Стайлз стучит пальцами по чашке, потом тут же останавливается, сдерживая дрожь, напрягаясь, чтобы не вздрогнуть. Он стучит ногой об пол. - Как вы это делаете? - Я не буду предполагать, что знаю, через что ты проходишь. Стайлз улыбается, пытаясь сохранить лёгкость, пока его сердце тонет, ведь он пришёл ради ответов, любых ответов. - Я едва спросил у вас что-то. - Дело не в том, что я не хочу помочь тебе, или поделиться пониманием с тобой, - Ношико говорит, прагматично, но не безразлично к тяжёлому поожению. - Но насколько ты знаешь, ногицуне не владел мной так, как он владел тобой. Но даже тогда тяжесть того, что он сделал, раздавила меня, и я не стану оскорблять твое бремя, притворяясь, что могу понять его, даже если я не могу представить, насколько тебе хуже. - Но вы несёте тяжесть того, что он сделал. Сделали своим бременем. - Ведь это было моё бремя. - Теперь оно моё. Это так, - он прерывает её, когда она открывает рот, прежде чем она успевает сказать что-то ещё, злое, потому что, почему никто, кроме него, не способен признать это? - Как иначе? Я помню всё, что он делал, видел сквозь мои собственные глаза, как он делал это, даже застряв в моем собственном разуме. Это эти руки, - он протягивает руку, почти протягивает другую тоже, прежде чем вспомнить, что он держит горячую чашку чая на коленях, но его рука дрожит, и он внезапно не может сказать что-то ещё. Он подносит её обратно к чашке, держа напряженными руками, смотря на пар, поднимающийся оттуда. - Как вы делаете это? - он спрашивает снова, его голос тихий, хриплый. - Вы сказали, что тяжесть раздавила вас. Как вы встали снова? Как вы научились выдерживать тяжесть, снова не ломаясь? Ношико позволяет между ними затянуться тишине, и ужасает думать, что она ничего не скажет ему после всего.  - К сожалению, у меня нет чудесного ответа, ничего, отчего тут же станет лучше. Ты просто... привыкаешь к тяжести, учишься методом проб и ошибок найти лучшую опору, что позволит тебе вынести всё, ещё стоя. Это время, Стайлз. Но до тех пор, пока оно не снимет с тебя часть нагрузки, ты должен найти в себе силы, чтобы нести её в одиночку. - Что, если у меня её нет? - У тебя нет. - Стайлз потрясенно смотрит вверх, и даже не хочет знать, насколько жалко он должно быть выглядит, но глаза Ношико добрые, верящие. - У меня тоже не было. Найди её, как нашла я. Стайлзу удаётся улыбнуться, как бы неуверенно это ни было. Впервые с тех пор, как пришёл, он немного расслабляется, и даже отпивает чай, жжение успокаивает его. - Он когда-нибудь вернётся? Он оставляет несказанным то, что не надо говорить, и оно тяжко висит в воздухе между ними. - Даже если он вернётся, - Ношико говорит со временем. - Ты не позволишь ему добиться своего. - Откуда вы знаете? Ношико улыбается. - Ты уже воспротивился ему раз и ты выиграл. И это комфортная мысль, обнадеживающая. Стайлз улыбается в ответ. Это правда, без тени сомнения, и Стайлз твёрдо намерен проложить себе лучший путь.

***

В первый раз, когда Стайлз становится лучше, он сидит, сложив ноги, перед могилой Эллисон. Лидия ступает возле него, затем приседает, чтобы опустить цветы на могилу. - Ты случайно не пойдёшь навестить Эйдена следующим? Мне бы хотелось, чтобы кто-то дарил цветы и ему.  - Что насчёт Скотта? Это твой самый безопасный вариант, я уверен, он уже дарит ему цветы. "Что насчёт тебя?" Лидия не спрашивает у него, поэтому он не спрашивает её об этом. Это не остаётся незамеченным ни одним из них. После момента уютной тишины Лидия говорит снова: - Я просто не могу. Ещё нет. - Да, - Стайлз говорит, его голос немного сдавлен, как и её. - Как и я. Эйден- [Эйден и он не были друзьями, далеки от этого, даже не считались нежеланными союзниками. Стайлз не доверял ему, первым не хотел, чтобы он и Итан были в их стае, думал о нем все плохое, а Эйден пошел по пути, чтобы заслужить это от него. Они не были друзьями, однако он погиб, помогая ему, если не ради него, погиб, поступая правильно, что Стайлз вынудил всех сделать. Никогда за миллион лет Стайлз не подумал бы, что Эйден способен на хорошее, стать лучше, или желал бы этого. Но он погиб, доказав, что все ошибаются, и никогда не сможет показать всем, как далеко он мог бы зайти, раскаяться в своих проступках так, как Стайлз отчаянно мечтает, чтобы он смог это сделать, сделать больше добра за свои прежние проступки, как Стайлз может только надеяться, что этого будет достаточно, чтобы загладить всё. Стайлз боится, что если он встанет перед его могилой, если он увидит суровое и неизбежное доказательство его смерти, то он разобьется так, что не сможет снова собрать свои осколки]. Прямо сейчас Эйден для него слишком. Со временем он навестит и его- захочет, в долгу перед ним, но прямо сейчас он не может. Он не может. Лидия садится возле него, поджимая ноги под себя. Она смотрит на него краем глаза, потом снова вперед. - Хорошо. Эллисон бы восстала из своей могилы, чтобы вбить в тебя немного здравомыслия, если бы ты навещал её со всем этим негативом. - Не знаю, она всё ещё может сделать. Я чувствую чертовски сильный негатив. - Да, но так лучше, - она говорит, в голосе слышна улыбка. - У тебя дела идут получше. Я рада, - она добавляет после мгновения. - Такое облегчение, правда. - Стайлз не знает, что сказать на такое, но Лидия кажется не нуждается в ответе. Она молча опускает руку ему на колено, приглашение, от которого он может отказаться, но он никогда не собирался. Он держит ее за руку, позволяет ей прижаться к себе, и знает, что это не только для него, но и для нее. - Ты слышал мой крик? Я думаю, тогда ты уже был без сознания, но... - Слышал. Вроде бы. Может, подсознательно? Я не знаю, но... - Стайлз колеблется, потому что Лидии правда необходимо слышать это, помимо всего, через что она проходит? Лидия выбирает за него, нежно сжимая его руку. - Я часто просыпаюсь от этого, крича сам. Лидия ещё раз сжимает его руку, на этот раз дрожащей рукой. - И я. Но я не кричу, не позволяю себе. Я не кричала с тех пор... Я в ужасе от следующего раза, когда мне придётся закричать. - Стайлз сжимает её руку в ответ, крепко и успокаивающе. Она прочищает горло. - Но суть не в этом. Суть в том, что когда я закричала в этот раз... это была Эллисон. Моя лучшая подруга. Я закричала её имя и- - Она ровно вдыхает, обе её дрожащие руки держатся за него, словно от этого зависит её жизнь. - Я не хочу когда-либо узнавать, какого кричать о смерти моих друзей. - Она поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, её светлые волосы развеваются в воздухе и бьют его по плечу. - Но я смотрю на тебя- с тех пор, как это случилось, я смотрю на тебя, и единственное, о чем могу думать: как я могу закричать твоё имя в любой момент. Так что- - Она поворачивается к нему лицом и прижимает его руку к своей груди. - Так что сейчас я буду очень эгоистичной, такой, такой эгоистичной, и попрошу тебя не заставлять меня проходить через это снова. Стайлз. - Её лицо омрачается болью, и она отводит взгляд, словно один только его вид слишком, её взгляд падает на их руки. Затем она заметно набирается сил, выпрямляет спину и расправляет плечи, и снова ловит его взгляд. - Мне нужно, чтобы ты боролся. Мне нужно, чтобы ты продолжал плыть к берегу, и тянулся к нам, когда слишком устал, чтобы продолжать, ведь мы уже тянемся к тебе. Стайлз, мне нужно, чтобы ты не позволял себе утонуть. Пожалуйста, не заставляй меня проходить через это снова. - Не буду. На её лице мелькает удивление, её глаза пытливые, но как он мог сказать что-то ещё? Как могли слова не сорваться с его губ, как самое легкое, что он должен был сделать с тех пор, как снова стал самим собой, как вера и обещание, когда Лидия просит его об этом? Лидия, которая потеряла из-за него больше всех и которая боится потерять его тоже, умоляет его помочь ей не потерять его тоже. Какая разница, что Стайлз не верит, что заслуживает этого, не знает, сможет ли он сдержать обещание? Он просто должен убедиться в этом. Он поворачивается к ней лицом, и тянется, чтобы вытереть слезы, прежде чем они могут упасть с её глаз. - Не буду, - он говорит снова, и из глаз Лидии всё равно падают слёзы, когда он убирает руку. - Не дай мне утонуть, - он выдыхает, почти неловко, потому что, какое право он имеет проситьоб этом её из всех людей? - Не дам, - Лидия тут же говорит, прислоняясь ближе к нему, качая головой. - Не дам, не дам. Никто из нас. Так что... - Она кивает, её костяшки белые, её идеальные ногти впиваются в его и её кожу. Стайлз кивает в ответ. - Ага. - Он кладет свою руку поверх ее, проводит большим пальцем по костяшкам пальцев, а потом целует тыльную сторону ее руки, словно это спасение. Боже, он должен выбраться на другую сторону, ради неё, если не ради кого-то другого. Он хочет этого, ради неё. Стайлзу нужно бороться, нужно продолжать плыть. Он сделает это ради неё.

***

Стайлз будет в порядке, со временем, где-то в будущем. И если не ради себя, тогда ради людей, которые хотят, чтобы он был, ради людей, которые заботятся о нем так же сильно, как раньше, вопреки всему, и сейчас этого более, чем достаточно, больше, чем он когда-либо осмелился бы надеяться, просить. Стайлз будет в порядке. [Стайлз будет в порядке.] Он будет, и знает это с абсолютной уверенностью, потому что его друзья и семья не соглашатся на что-то ещё, протащат его сквозь время, когда он не будет, не важно, сколько это продлится.