Каталог

Когда Илья, щуплый, наглый пацан, опускается на колени где-то сбоку, чтобы тыкнуть пальцем в непонятую часть текста параграфа, что-то в Широковом непростительно йокает. Он резко, кажется даже с шумом, возвращает свои глаза в открытый электронный журнал, но периферийное зрение подводит: глаз цепляется за густые ресницы, тонкие, блестящие губы, непослушные волосы, которые хочется заправить за уши. За них же мальчишку хочется оттаскать: за наглое поведение — выкрики, символику (надо заметить, к теме второй мировой относящиеся) на полях неаккуратрых конспектов, болтовню с соседом, задиристые смешки — и не менее дерзкие выходки: вроде сверлящего, по-щенячьи невинного взгляда, когда думает, что историк не видит, или этой. Блять, возможно, хотеть сделать такое с ребёнком (пусть он и выше, да и пиво ему продают как взрослому) — непростительно. И Костя сейчас не про уши. Хотя можно хриплым от стыда и трудно-сдерживаемого желания голосом рассказывать им обо всем, — нога дергается уже неприлично долго, больно задевая стол коленкой — что хочется сделать: вгрызться в загривок, сжать ладонями худые бока, прижать к поверхности, зафиксировать эту неуемную подростковую энергию на одном месте и кусать-целовать-грызть-сожрать все с головой. Это будет сложно, учитывая их комплекции и вечную Широковскую усталость. Длинющие ноги явно будут комично торчать в разные стороны, хотя обе бы хорошо смотрелись вокруг талии преподавателя. А лучше удерживать одну на своем плече, выцеловывать мальчишечью коленку, другой щекотать внутреннюю сторону бедра, переодически напоминая, кто теперь из кого все соки выжимает, оставлять на нежной коже красные отпечатки пальцев. Этими пальцами прямо сейчас — Широков закидывает ногу на ногу, пытаясь скрыть возбуждение, и, проиграв самому себе, смотрит на Илью в упор — можно надавить на нижнюю губу, толкнуть внутрь, чтобы всегда некстати острый язык был придавлен их тяжестью вниз, и Овечкин наконец заткнулся. Развести их ножницами, толкнуть еще чуть глубже, проверяя границы дозволенного, насладится теплом чужого рта, чтобы потом обнаружить, что Илья сам держит челюсть достаточно раскрытой для него и позволяет такое с собой вытворять. В этой фантазии Илья сам подается вперед, неумело пытаясь подражать взрослости, сидит тихо — не дай бог сейчас потревожить учителя — смотрит Широкову в глаза, розовеет всем лицом и очаровательно, блять, по-детски, тянет вниз полы школьной рубашки. В этой фантазии пальцы уже давно сменил член, а сами они крепко держат пшеничные локоны. Настоящий Илья пихает учительское кресло и щелкает у Константина Викторовича перед носом. Блядство.

***

Он вваливается в квартиру, размашисто закрывает щеколду и упирается лбом в стену, одной рукой остервенело дергая вниз брюки. Он знает, что жена с сыном у бабушки, и есть еще часа два, чтобы разобраться с проблемой. Его бьет дрожь, то ли от злобы, то ли от яркой, не хотящей уходить картины. Он спешно толкается в сухой кулак, шипит, но все равно расслабленно опускает плечи. Сдвоенная история в 9 «Б» по четвергам убьет его, если уже не размозжила Костину личность. Проводит по члену вверх-вниз, чуть сжимает у основания, сдерживая себя, плюет в руку и возвращается к делу. Развивает в голове все сюжеты, успевшие всплыть в мозгу за полтора часа: как сладко Илья хнычет под его губами, как туго сжимается вокруг него прямо в кабинете после занятий, как вымучено стонет в Костину ладонь, слюнявя рукава заботливо выглаженной женою Широкова рубашки, как старательно Овечкин извиняется за все выходки… Он кончает нехарактерно быстро для своего возраста, когда воображаемый Илья втягивает щеки и смотрит своими щенячьими глазами вверх, ища одобрения. Костя тяжело дышит, с ненавистью смотря на вторую руку, в которой все еще держит сумку с тетрадями. Она хорошо отрезвляет, напоминая о мерзости происходящего. Ссука. С шипением облизывает пересохшие губы — хочется пить. Сильнее хочется достать одну единственную тетрадь без обложки и вытереться о листы в клетку. Оставить свой след, издевку, напакостить, показать что творится по его вине. Увидеть красное лицо, возмущено вскинутые брови. Ухмыльнуться бы им в ответ, да посмотреть осуждающе, мол: что это ты, негодный мальчишка себе напридумывал? Это все твоих рук дело, думай теперь, как исправлять ситуацию. Констатину Юрьевичу, заслуженному преподавателю истории, очень хотелось обвинить во всем кошмаре, происходящим с ним уже как полтора года, непоседливого, светлого мальчика Илюшку — по совместительству его несовершеннолетнего ученика. Испачканный пиджак со злым броском летит на пол возле стиральной машины, пока его обладатель собирает осколки брошенного в стену стакана.