Libértas

Над головой сотрясается потолок, сыплет за шиворот каменную крошку и эфирную пыль — впервые до последней Харумасе нет дела. Он проводит дулом по шее, смахивает частицы. Запрокидывает голову, но ничего, кроме той же нескончаемой темноты, не различает. Что же, будем честны: он всегда был реалистом. И понимал, что навряд ли выберется из этой передряги живым. Любые сожаления отметаются на подлёте: сейчас не до них. Ему нужно вернуться к Эосу и проследить, чтобы никто другой не выкрал данные. Дождаться прибытия Собеза или «Секции 6». По возможности самому задержать сотрудников лаборатории и не позволить им скрыться. Стать той щепкой, которая остановит шестерни чудовищного механизма «Веб-Синергии». Ничто другое значения не имеет. Потому что это ценнее Харумасы и его желаний, ценнее его жизни: если доктор Кендзи добьётся успеха, если сумеет пустить препарат на поток… Одна мысль об этом ужасает. Нью-Эриду, а вместе с ним и вся цивилизация, окажется под угрозой уничтожения. Потолок снова вздрагивает; он раскалывается трещинами, рушится фрагментами бетона и обнажает металлический каркас арматур, похожий на сломанные рёбра. Плотно забивает рот и нос пыль, крупными частицами царапает лицо. А Харумаса приваливается к стене, откашливается и закрывается левой рукой. Из-за утяжелённых кристаллов правую поднять не получается. Медленно, подволакивая ноги, он обходит обрушение и неуклонно движется к серверной. Планировка базы до сих пор перед мысленным взором, и нужно лишь следовать обратному маршруту. Но возникают трудности. Само восприятие окружающего мира меняется: цвета вымываются серостью, звуки становятся глухими и доносятся как будто бы издали, волнами. Накатывают и сходят на нет, вновь накатывают — и нескончаемо, нескончаемо, нескончаемо; словно он не оброс кристаллами в безымянной подземной лаборатории, а прямо сейчас прогуливается по пирсу и наслаждается шумом прибоя. Ему нравится. Харумаса улыбается самому себе, беззвучно смеётся. До тех пор, пока жалящей болью между лопаток не настигает осознание: он слышит не морские волны, а тональности воя эфириалов; отчётливее, лучше, чем мог слышать раньше. Лучше, чем когда был человеком. Сейчас человеком Харумаса себя едва ли ощущает. Острый гребень прорезает рубашку, топорщит узкие удлинённые навершия над позвоночником. Утрачивается чувство собственного тела, и голова кажется странной, парящей в невесомости — рукоятью револьвера Харумаса стучит по подбородку; нет, голова ещё на месте. Ещё не отделилась и не стала ядром. Или ядром должно стать сердце? Что же, в скором времени узнает. На пол сыплются пуговицы рубашки, дробно бьются о покрытие. А плотные пластины налегают на плечи, отливают гранатово-красным. Этот глубокий тёмно-красный, бирюзовый и жёлтый — единственные цвета, которые Харумаса ещё может различить. Их линии идут между сочленёнными кристаллами, просвечиваются из-под них и мерцают в такт пульсу. Доктор Кендзи был бы в восторге. А Харумаса рычит, встряхивает головой; хоть бы ублюдок получил пожизненное. И уже позже понимает, что его жест получился звериным: так эфириалы трясут плечами, колеблют воздух и ядрам ловят ответные импульсы — вот как они «видят» и общаются между собой. Любопытное открытие. Эх, сесть бы за докторскую! Сесть получается только на пол. Харумаса стонет: мышцы сводит судорогой, как после чрезмерно интенсивной тренировки, а внутренности, пережатые разрастающимися остроугольными кристаллами, болят; его рвёт — кровью, тёмными сгустками и искристой эфирной стружкой. Запястьем он вытирает рот, поднимается и снова встряхивает головой. Идёт дальше. Помещение кажется нескончаемым. И стены, и пол отмечены пулевыми отверстиями, а под ногами хрустит влажное стекло, светлыми прямоугольниками виднеются отсыревшие бумажные листы. Он наступает на рукав своего пиджака и понимает, что вернулся туда, откуда начал. Проклятие! Вот и тело погибшего фарбаути громоздится у двери, собой закрывает её контур, и Харумаса выбирает эфириала как ориентир. Движется в его сторону. Он где-то рядом с серверной, он точно помнит. Или ему так только кажется. А в висках гудит, продолжает накатывать волнами: поблизости гибнут эфириалы, их боль и злобу Харумаса чувствует не как свою, но разделяет. Ему не жаль их, и это эфириалы — он борется с ними, он же офицер К.У.Л.А.К.а! — но… Споткнувшись о порог, Харумаса вываливается в коридор. Правая рука с размахом высекает искры о металл, режет плитку — и гул раздаётся долгий, похожий на стон; или это стонет он сам, тут уже не разберёшь. Револьвер выскальзывает и теряется во тьме, но Харумаса заставляет себя подняться и отыскать его. Нагибаться тяжело, спина вообще кажется тяжёлой, но на неё он не оглядывается: не хочет знать. Револьвер он подбирает, и это ощущается совершённым подвигом. Уф-ф. Эх, стать бы сейчас банбу с круглым животом и мягкими ушами! И чтобы все вокруг умилялись и говорили, какой он миленький и славный. А не вот это вот всё. Потолок снова расходится треском и гулом, и кажется, что это землетрясение — но дрожит только потолок. Так странно. Или же это галлюцинации; или ему хочется, да, стыдное и жестокое желание, чтобы лаборатория оказалась погребена под землёй вместе с результатами исследований и теми, кто их получил — и мысли материализуются. Гм, что насчёт стакана воды? Чтобы чистая, ледяная, и стеклянные стенки мутнели и покрывались мелкими каплями конденсата... Нет? Тц, досадно. Шорох осыпающейся пыли заглушается рокотом сверху, но механическим, не эфириалов. Неужели «Белобог» пытаются добраться до нижнего яруса и разбирают штаб? Жаль, Харумаса не сможет поблагодарить их лично. Но отчего-то понимание, что он не один, и реальное доказательство близости союзников придают сил. Он справится. Он пока ещё сохранил рассудок, ну а тело… Всего лишь слабая оболочка, обрастающая мощным хитином. Не так уж и плохо, верно? Только страшно. Если честно, очень страшно. Но никому не говорите, ладно? А то несолидно как-то! Харумаса возвращается в серверную. Вовремя: данные перенесены на накопитель, — и он откладывает револьвер, одной рукой начинает отсоединять провода. — Ни с места! — вдруг раздаётся испуганный голос за спиной. — Твою мать, это что ещё такое?! В него стреляют — до того, как услышать звук, Харумаса ощущает колебание воздуха, ту самую волну, похожую на морскую, — и он инстинктивно закрывается правой рукой. Кристаллический щит отражает пули, те рикошетят, с визгом разлетаются в стороны. А Харумаса хватается за револьвер и стреляет сам. С криком солдат врезается в дверной косяк, хватается за бок и сползает на пол. Суматошно перебирает ногами, пытается отползти — некуда: дверь держит его на месте. Кровь блеском стелется по ней и полу, насыщенно пахнет металлическим. Харумаса шмыгает носом, подходит к солдату и ногой отбрасывает его оружие. — Не убивай меня! — Тот в панике закрывает лицо руками. Молодой ещё совсем, младше Харумасы, вот и понесло его в «Веб-Синергию», н-да? — Ты! Чудовище! — Я ещё не… Вообще-то это грубо, — вздыхает себе под нос Харумаса. — Ни капли уважения к должностному лицу при исполнении. — Оно ещё и разговаривает! Господи… — Я ещё и анекдот рассказать могу, — кивает Харумаса. — Могу даже спеть. Вот насчёт станцевать сомнительно, но давай проверим как-нибудь в другой раз, приятель. Я тут немного занят. Он возвращается к компьютеру. Заканчивает отсоединять Эоса — и тащит его с собой за ухо. Проволакивает мимо солдата, а тот вздрагивает и съёживается, отводит взгляд. Правильно. Харумаса в детстве тоже думал, что если закрыть глаза и спрятаться под одеялом, то никакие неприятности с ним не приключатся. Ну, ошибся. Не сработало. Бывает? В коридоре он задерживается, прислушивается к собственным ощущениям: тело по-прежнему существует будто бы отдельно от него, мышцы перебиваются мелкой дрожью, и тем не менее разительно хуже ему не становится. Но состояние в целом — полный восторг. Так, куда дальше? Вопрос хороший. Белль говорила о котельной, и Харумаса встряхивает головой и плечами, прислушивается к волнам; выбирает самое «тихое» направление: только очередной стычки с военными ему недоставало. Интересно, Собезовцы изрешетят его пулями, как только он покажется из разрыва, или всё-таки сначала окликнут? Судя по реакции солдата, первое. Ну что ж. Не самая худшая смерть. Вот, например, он мог купить большую порцию картошки фри и оказаться заклёванным чайками в порту Элпис. Или, если захотел бы арендовать лодку и порыбачить на глубине, мог бы стать ужином огромного кита — мог или не мог? Киты вообще глотают рыболовецкие судна или так только в фильмах бывает? Почему-то он никогда этим не интересовался. Вот бы у Белль спросить, она наверняка… Влажный клокочущий кашель вскипает в груди, и Харумаса выпускает ухо Эоса, сгибается и зажимает рот ладонью; он дрожит, он скребёт ногтями по лицу, как если бы получилось содрать его и остаться с новым, не желающим разорваться надвое. От плотного солоноватого вкуса тошнит, но в этот раз он отделывается лишь кашлем. Разительно хуже не становится, значит? Ну, упс. Снова ошибся. Бывает? С беззвучным смехом он подбирает банбу и углубляется в коридор. Так странно, обращение в эфириала таким и должно быть, или же формула доктора Кендзи несовершенна, или же несовершенен сам Харумаса в своём диагнозе? Жаль, спросить не получится: некогда, не у кого — да и незачем. Харумаса заворачивает за угол и останавливается, приваливается к стене. Утомлённо вздыхает. Потому что впереди — группа эфириалов. Он настолько глубоко погрузился в собственные размышления, что не обратил внимания на их зов. И не хочется думать, что подсознание не посчитало их присутствие опасностью; не хочется думать, что мозг уже необратимо поражён и распознаёт их исключительно как сородичей, не как угрозу. Распахнув кристаллический капюшон, плазменная назеллярия, самая крупная из особей, выдвигается в сторону Харумасы. Остальные эфириалы присоединяются к ней. А Харумаса сжимает зубы и вскидывает револьвер. Их семеро, больше, чем патронов в барабане — и даже если по одному выстрелу было бы достаточно, он не сумеет отбиться. Судя по мерцанию пигмента, эфириалы настроены враждебно: они ранены, и какие-то повреждения свежие — глубокие отметины пахнут ощутимо и переливаются на поджарых телах тёмным, — а какие-то… какие-то нет. У некоторых эфириалов отсутствуют конечности; и что-то режет внутри: Харумаса понимает, что увечья не что иное, как следствие вмешательства доктора Кендзи, и что именно из этих особей он добывал инкапсулированный эфир. Тот самый, который сейчас отравляет его кровь. А назеллярия останавливается перед ним, плавно покачивается — и огибает, не проявив ни интереса, ни агрессии. Остальные повторяют её маршрут; как косяк рыб, они плавно проскальзывают мимо Харумасы и устремляются дальше. Они приняли его за одного из них. И Харумаса сипло смеётся, опускает револьвер. Два помещения, забитых сломанной мебелью и повреждённой аппаратурой, он минует. Пересекает узкий проход, заляпанный брызгами крови от пола до потолка, и не задерживается в нём. И теперь впереди — хранилище техники, не котельная. Харумаса чертыхается: он вновь заплутал в тёмных коридорах и ошибся с направлением! Но, пожалуй, это хорошо: мгновением позже он замечает разрыв, а у его границы определяется группа солдат, видимо, охраняющая людей в белых халатах и помогающая им покинуть подземный ярус. Это другой разрыв, Е-2, тот, который упоминала мисс Гера. Её среди присутствующих он не видит. — Ни с места! — скрежещет Харумаса, и почему-то ему становится одуряюще весело. — Офицер Асаба Харумаса, «Секция 6». Вы арестованы по подозрению в нелегальном… — Прикончить его! — Да что ж такое, ещё ни разу не дали закончить эту фразу, — сокрушается Харумаса. — А это был мой последний шанс, так-то! Он выпускает ухо Эоса, закрывается кристаллическим щитом — и бросается на противников тараном. Пули с треском влетают в кристаллы, какие-то взвизгивают и отскакивают, рассыпаются по помещению искрами белого, а какие-то остаются внутри; боли Харумаса не ощущает. Он сметает людей щитом, отстреливается сам. В него стреляют ответно. Железные стены гудят, сотрясается потолок и роняет на голову пыль и мелкий камень, а сирена продолжает монотонно выть. Оружие противника оказывается с атрибутом огня, и пламя вскарабкивается по правой руке, огибает наросты на локте и достигает воротника. Опаляет ресницы и брови, и Харумаса рычит, встряхивает рукой и бросается на солдат вновь. Он горит, кристаллы плавятся и поднимают столбы удушливой гари. Множественные выстрелы оглушают. И не только они: импульсы напластываются один на другой, резонируют, а в голове звон и белый шум, или это препарат неуклонно обращает его эфириалом, или он уже мечется в агонии и сам не понимает, что дышать ему осталось считаные минуты. Внезапно сирена стихает. Харумасе кажется, что он оглох. Вот же! Когда возгорание действительно появилось, извините, на нём самом, её выключили. Как мило. Пуля пробивает живот, и Харумаса вскрикивает — голос слоится, разбивается на тональности. А на пороге вдруг появляется назеллярия вместе с сородичами, и они атакуют учёных, солдат, и хаос в помещении становится невообразимым. В какой-то момент всё заканчивается. Харумаса перестаёт чувствовать движения: перед ним — тела, и он старательно не смотрит, определяются ли признаки дыхания. Огонь унялся, и только насыщенные запахи гари и палёных волос напоминают о произошедшем. Его снова мутит, кровь льётся по боку тёплым; всё-таки достали, не показалось. А боль ощущается далёкой, принадлежащей не ему, и Харумаса подбирает Эоса, оттаскивает его к стене и сам садится рядом. Кажется, он слышит топот, приглушённые голоса — это Собез. Наконец-то. Но Харумасу крупно трясёт, гул в висках не смолкает, и неоновые линии стелются по контуру лица; значит, ядром станет оно. Вот и ответ. Или нет. Или эфириалом он не успеет обратиться: отчего-то процесс протекает медленно, и скорее он умрёт от отказа внутренних органов из-за сдавления кристаллами или из-за кровопотери, чем от становления монстром. Ну вот, так и не получится узнать, каким эфириалом мог бы обратиться — н-да, самое интересное упустит! Харумаса жмурится, сплёвывает кровь и вытягивает ноги. Острый уголок впивается в бедро, и он вынимает из кармана пластиковый пропуск капитана, отбрасывает его. Вслед за ним показывается фотография. Харумаса выуживает её кончиками пальцев, рассматривает через прищур; надо же, он успел забыть о ней. Фотография кажется необыкновенной, ненастоящей: как открытка из прошлого, которое тоже ощущается ненастоящим. Белль и он счастливые. Вот и крыша, вот и оранжевый закат, а солнце красиво подсвечивает волосы Белль, тень же соседнего здания режет самого Харумасу надвое. Последнее желание: тоже мелочное и эгоистичное, но сейчас можно, ладно? Он хочет, чтобы Белль запомнила его таким, как на этой крыше. Не закольцованным в хитиновый покров погибающим чудовищем. А человеком, который беззаботно улыбался ей и верил в лучшее. Харумаса кладёт фотографию на колено и, закусив кончик языка, неуклюже проверяет барабан револьвера: левой рукой сделать это не так-то просто, знаете ли! Осталось два патрона. Ну и ну, вот это удача! В два раза больше, чем нужно, ему сегодня определённо везёт. Со щелчком Харумаса возвращает барабан на место. И прижимает дуло к виску. С улыбкой он смотрит на фотографию, взглядом гладит блестящий глянец; мог бы — губами прижался бы в уморительном порыве сентиментальности. Но и без того кажется, что всё так, как и должно быть. Палец ложится на спусковой крючок, гладит его, твёрдый, маленький — и смертоносный. Харумаса прожил хорошую жизнь, ему не на что жаловаться и не о чём сожалеть. И, может быть, так даже лучше: уйти на своих условиях, поставить точку так, как хочется самому. И не обременять командира Мияби ещё одной ношей. В помещении что-то меняется — Харумаса вскидывает голову, принюхивается и передёргивает плечами. Малиновый запах духов рассеивается призрачным. Вслед за ним раздаётся звонкий цокот каблуков. И дуло револьвера тотчас же меняет направление: стремится в сторону мисс Геры. — Вот вы где, а я обыскалась вас, офицер Асаба! — Стойте где стоите! — рычит Харумаса, подушечкой пальца выразительно прижимается к спусковому крючку. — Вот нужно же было вам вмешаться и всё испортить, — ничуть не испугавшись, вздыхает мисс Гера, аккуратно поправляет волосы. — Я позаимствую вашего банбу? — Это вы включили сигнализацию, — в запоздалой догадке вскидывается Харумаса. — Вы хотите украсть данные! — Хочу, конечно же, — она белозубо улыбается, — поэтому я здесь. Харумаса стреляет, а из-под юбки мисс Геры внезапно вырывается длинный крысиный хвост и бьёт по запястью как плетью. Выбивает револьвер. Раскатом грома прокатывается по стенам звук выстрела — пуля задевает светлый локон, но мисс Гера даже не вздрагивает. Хвостом она подхватывает револьвер, перебрасывает его в ладони. — Тц, везёт мне на смазливых мальчишек, возомнивших себя героями. — Она вертит оружие в руках, наставляет на Харумасу. И тут же с усмешкой прячет в карман пиджака. — Надо запросить прибавку к премии. И отпуск. После этих тёмных коридоров хочу погреться на солнце — ужас! Устроившись на корточках рядом с Харумасой, из внутреннего кармана пиджака мисс Гера вынимает шприц. И Харумаса может лишь чувствовать, как она берёт его за подбородок, отворачивает в сторону и прощупывает шею. Нет, он пытается оттолкнуть её, пытается ударить — конечности ему не повинуются; он не в состоянии сопротивляться. Потому что кристаллы щерятся, врастают в пол и самого Харумасу приколачивают к нему уродливой статуей торжества эфирной аномалии над человечностью. — Разве мне ещё не достаточно? — слабо усмехается он. В изнеможении закрывает глаза. Ох, прости, Белль, кажется, он облажался везде, где только мог. Это второй надписью на могильном камне. Под «Вайз, ты был прав». — Немного антидота не повредит, вы так не считаете? — Стойте, что?.. Игла с щиплющей болью проникает под кожу. Он слышит дробный стук каблуков, скрежет банбу о пол и звук схлопнувшегося разрыва. Следом — грохот утяжелённых подошв Собезовцев. И вот уже кто-то тормошит его за плечо, окликает по имени — и сознание теряется, отправляет Харумасу в небытие.