Дикий зов

      Последние дни Рук чувствовала себя совершенно дизориентированной.       Её движения и распорядок дня стали почти механическими: натянуть броню, проверить клинки и лук, заплести обычно распущенные волосы в тугой хвост, который не мешал бы в бою. Каждое действие — кирпичик в стене, возводимой между ней и кошмарами. Теперь она избегала даже взгляда в зеркало. Единственным их подобием оставались элувианы — и те больше напоминали врагов, чем отражения.       Она искала любое дело, любой предлог, лишь бы не оставаться наедине с собой. Затачивала клинки до блеска, пока пальцы не покрывались мелкими порезами. Перетряхивала запасы зелий, будто ожидала, что там отыщется нечто новое. Навязчиво проверяла ловушки по периметру Маяка. Время от времени доводила себя тренировками до изнеможения: в стрельбе соревновалась с напарницами до дрожи в руках, в спаррингах — пока мышцы не ныли от боли. Любое движение было благословением, любая задача — спасением. Но чаще всего она с головой ныряла в чужие заботы, ведь они казались куда проще, чем её собственные.       Она стала жилеткой для всех, посредником в череде мелких бытовых неурядиц. Часами могла слушать бесконечные лекции Эммрика о высоком и низком. Болтала с Белларой о древних руинах и эльфийской магии, хотя не понимала почти ни слова. А иной раз и вовсе носилась по территории убежища с озабоченным видом, пытаясь выяснить, откуда же разит грифоньим помётом.       Хардинг, наблюдая за её новой «миссией», только качала головой и, смеясь, кричала ей вслед:       — Да брось ты, Рук! Даврин просто ворчит. Это Ассан территорию метит, пока хозяин отсутствует!       Но чаще всего Меркар оказывалась у Варрика. Она убеждала себя, что гном скучает, и потому не забывала «заглянуть к старому другу». В ответ он заваливал её историями о временах Инквизиции, присыпая их привычными подшучиваниями. Она позволяла себе смеяться, позволяла забываться. Но стоило Варрику коснуться тем, связанных с Соласом, Рук мгновенно замыкалась, вставала и уходила, прячась за ворохом новых дел.       Уходить всегда было мучительно. Она чувствовала — почти физически — взгляд, что прожигал ей спину. И хотя гном никогда не пытался её задержать, не произносил ни слова, в этих мгновениях она остро понимала: он знает больше, чем говорит.       Вечерами, поднимаясь в столовую, Рук неизменно натыкалась на въедливый запах — густой, горьковатый, с дымной нотой обжаренных зёрен. Луканис всегда был неподалёку, будто тень, прикипевшая к кладовой; его молчаливое присутствие стало такой же частью Маяка, как парящие вековые камни или зыбкое сияние эфемерных огней.       Вот и в этот раз Меркар обнаружила Ворона у буфета. Он стоял, отстранённый и незыблемый, словно высеченный из тёмного мрамора. Осанка — безупречно прямая, профиль — замкнутый, взгляд устремлён в никуда, будто сквозь стены он видел иные, куда более важные миры.       А рядом — Нэв. Её смех, непривычно лёгкий, колыхал воздух, словно невесомая ткань. Она говорила с ним, и её улыбка казалась слишком живой для этой угрюмой, выцветшей части реальности. Луканис кивал, вежливый и любезный, но в его любезности сквозила лёгкая скука, будто он лишь отбывал некую повинность.       Рук замерла в дверях, внезапно ощутив себя чужой. Сцена обыденная, назойливо знакомая. Она давно перестала считать, сколько раз видела их вместе. Но всякий раз внутри поднималась та же жгучая волна: неловкость, словно она вторгается в чужую интимность. Нэв нередко позволяла себе флирт — прямой, дерзкий, показной — и каждый её намёк впивался Рук под рёбра, сжимал желудок в тяжелый узел. Это была такая своеобразная месть за Минратос? Или Галлус и правда не понимала, насколько обжигающими были её полуулыбки, адресованные Луканису?       Меркар уже сделала шаг назад, пытаясь раствориться в тени дверного проёма, но взгляд Нэв зацепил её, как крючок. Волшебница махнула рукой, улыбка не дрогнула.       — Рук! Иди к нам, кофе ещё есть.       Голос Нэв звучал нормально. Слишком легко. Слишком обыденно. Но за этим звучанием Рук почудился ядовитый скрытый подтекст — снисходительность? жалость?       Она подошла, заставив ноги двигаться, а взгляд — упорно скользить по потёртой столешнице, пыльным бутылям на полках, собственным ладоням, куда угодно, только не на них.       — Спасибо, — хрипло выдавила она, наливая напиток. Рука дрогнула, и брызги кипятка обожгли кожу. Она не дёрнулась, лишь стиснула зубы. Лёгкая физическая боль была желаннее той, что распирала изнутри.       Луканис кивнул в знак приветствия. Его взгляд — тяжёлый, точно взвешенный на невидимых весах, — скользнул по её лицу и ниже, задержался на её руке, на пятне ожога. Всего секунда, но она ощутила это так, словно он коснулся её пальцами. Этого мгновения хватило, чтобы она замерла, будто преступница. И тут же он отвёл глаза — безразлично, бесстрастно. Словно ничего не было.       Нэв продолжала рассказывать о припасах и венатори, её голос плыл фоном. Рук кивала, но не слышала ни слова. Всё её внимание сосредоточилось на низком, бархатном тембре его голоса — скользящем между репликами Нэв. Внутри тлела зависть, глухая и мучительная. Она жаждала, чтобы хотя бы раз он взглянул на неё так же просто, без холодной вежливости.       Струна напряжения натянулась слишком сильно. Рук встала так резко, что стул с противным визгом отъехал по каменному полу.       — Мне надо идти, — голос прозвучал чужим, сдавленным. — Обещала Ассану прогулку за трюфелями. Или навозом. Хер его знает.       Не глядя на них, она развернулась и быстрым, порывистым шагом, почти бегом, выскочила из столовой, оставив на столе полную чашку кофе, в чёрной поверхности которого отражалось её собственное, искажённое смятением лицо.       Мысли застряли, закручиваясь в петлю. Они там остались вдвоём. Смеются сейчас над её поспешностью. Нет, это только воображение. Только её больная фантазия. Она сама это придумала. Она сама…       Рук в несколько прыжков, не чувствуя под ногами ступеней, преодолела лестницу и вихрем влетела в комнату Даврина, сметая всё на своём пути. Её встретили знакомый клёкот грифона и приятный жар камина. Серый Страж невозмутимо вырезал нага из причудливой коряги, подобранной где-то на просторах Перекрёстка. Услышав её, поднял руку с ножом — ленивый, приветственный жест.       — Он что, вообще не может двух слов связать, если Нэв нет рядом? — выпалила она, не переводя дух, без предисловий и имён, словно продолжая яростный внутренний диалог, вырвавшийся, наконец, наружу.       Даврин медленно поднял на неё взгляд, отложил заготовку и заточенный инструмент.       — О ком ты? — спросил он спокойно, и в его голосе не было ни капли удивления, лишь привычная, испытующая тишина.       Его спокойствие было как ушат ледяной воды. Она ждала подсказки, соучастия, а получила лишь этот непроницаемый взгляд. Воздух в комнате, пропитанный запахом дыма, кожи и звериной шерсти, заставлял её заземлиться не меньше, чем непроницаемое хладнокровие Даврина.       — О Луканисе! — сорвалась она. — Он смотрит сквозь меня. Буравит взглядом, а потом отводит глаза. А с ней может говорить. Улыбаться. Это... это выглядит так, словно я не человек, а какая-то помеха, с которой приходится мириться!       Слова вырвались клоком, её голос дрогнул, сорвался на язвительность. Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладонь. Она поняла, что звучит глупо, по-детски — и от этого злость лишь росла.       Даврин не ответил сразу. Он взял тряпку, вытер руки, обметая стружки. Действие было медленным, почти ритуальным, давая ей время перевести дух. Однако его спокойствие было почти невыносимым: оно не гасило её, а будто вытягивало наружу всю скопленную нервозность. Она сжалась, готовая к холодному упрёку, но он лишь убрал нож подальше и сказал негромко:       — Ты злишься. Значит, он всё-таки тебя задевает. И сильнее, чем ты готова признать.       — Да плевать мне! — в её голосе уже не было прежнего жара, одна усталая горечь. — Просто… Иногда кажется, будто на меня смотрят и видят пустое место. И самое противное, что я сама начинаю в это верить.       Она резко выдохнула, села на край скамьи и уставилась в огонь. Пламя плясало, красные языки выхватывали из тьмы острые тени.       — А может, — Даврин уселся напротив, сцепив руки, — он и правда не хочет тебя видеть. Не потому что ты для него пустое место. А потому что наоборот.       Она вскинула голову, но встретила тот же ровный, тяжёлый взгляд. Никакой насмешки, никакой жалости.       — Думаю, что Ворон — человек опасный, — продолжил Страж, пожимая плечами. — Для других. Для тебя. Для себя в том числе. У него в голове сидит какая-то тварь, и он сам ещё не решил, кто из них главный.       Рук молчала, вцепившись пальцами в колено. Его слова врезались глубже, чем хотелось бы.       — Но это же не даёт ему права… — она запнулась, — ... вести себя так, будто я не заслуживаю даже простого человеческого взгляда.       — Может он и не делает вид, — спокойно ответил Даврин. — Может, он именно потому и молчит. Чтобы не сказать лишнего. Чтобы не сорваться.       Его голос был ровным, но в этой ровности чувствовалась твёрдая основа, глыба, на которую можно опереться. Ассан недовольно клацнул клювом и переступил лапами, будто подтверждая слова хозяина.       Рук закрыла лицо руками, глубоко вдохнула.       — Я ненавижу это. — Голос её стал тише. — Ненавижу чувствовать себя такой слабой.       Даврин слегка наклонил голову, всматриваясь в неё.       — Слабость — это когда ты убегаешь. Сила проявляется не в бегстве, а в умении столкнуться с собой. Значит, у тебя больше храбрости, чем ты думаешь.       Она усмехнулась сквозь пальцы — горько, почти с отчаянием.       — Ты ужасный собеседник.       — Знаю, — сухо отозвался он. — Но, по крайней мере, честный.       Они замолчали. Треск дров заполнил паузу. Её дыхание постепенно выровнялось, и напряжение в теле понемногу отпускало.       Впервые за многие дни Рук позволила себе просто сидеть молча, ничего не делать и не бежать. Даврин снова взял в руки корягу, нож легко заскользил по дереву, вырезая чёткие линии. Это было странно успокаивающе.       Меркар посмотрела на него украдкой. В его молчаливой, жёсткой поддержке было больше участия, чем во всех улыбках и словах, которые она получала извне до этого. Она отстранённо кивнула, не то в ответ его словам, не то собственным мыслям, не в силах вымолвить ни слова, после чего вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Во дворе было пусто.       Остановилась она только в холодном, пустом коридоре Маяка, прислонившись лбом к шершавой, прохладной поверхности стены.       Даврин не дал ей желаемого сочувствия. Он дал ей нечто большее — правду. Жёсткую, неудобную, но единственную, от которой был какой-то толк.       Она глубоко вдохнула, ощущая, как холод камня проникает в разгорячённый лоб, принося с собой ясность. От вороха мыслей всё ещё гудела голова, но теперь, кажется, они стали немного тише. И в их центре был уже не Луканис со своими демонами, а она сама. Со своими.       Стена между ней и миром выросла ещё выше.

***

      Она спала. Её разум, обычно стянутый в болезненный узел тревог и обязанностей, теперь открыт и беззащитен, мягок, как неподвижная поверхность лесного озера в безветренную ночь. Солас, привыкший к постоянному шуму её мыслей — отчаянному, яростному, оборонительному, — замер, встревоженный этой новой, непривычной тишиной. Она давно не пробивалась к нему сквозь Тень, не искала его совета, не приходила с тёмными кругами под глазами и вопросами о судьбах миров. Вместо этого она растрачивала себя на жалкие, ничтожные страсти тех, кто её окружал. Рук бежала от него — и это беспокойная, мелкая муравьиная возня была хуже любого прямого отказа.       До сих пор ему казалось, что для их тонкой, чуть опасливой связи достаточно было быть призраком в её сознании — тенью, голосом, незримой рукой, что удерживает её от падения и зорко охраняет территорию её разума, не позволяя воронову крылу занять там неприлично много места. Так было безопаснее. Так он оставался для неё загадкой, последней инстанцией, к которой она взывает лишь в самых отчаянных случаях. Но эта дистанция начала работать против него. Она стремилась обходиться без его помощи.       Сегодня же ему в руки попала иная колода карт. Её тревоги, её страх быть третьей лишней, её жгучее чувство отверженности, отчаянный жар телесного желания и горькое предвкушение — всё смешалось в единый, пульсирующий клубок, выплеснувшийся в сновидение. Она спала глубоко и крепко, истощённая днями бегства, и потому её защита, тот самый натянутый канат воли, ослабла. Книга, забытая на столике, услужливо подброшенная Тенью, теперь вплела в ткань её сна свои дешёвые, но такие яркие искры. И они разгорались, пульсировали в её подсознании, как те самые крошечные, шумящие младшие духи, которыми полнился Маяк.       Солас мог бы отступить. Дать этому самодельному пламени погаснуть, сохранив иллюзию неприступности. Но это была бы стратегическая потеря. У него больше не было времени ждать, пока она созреет сама, пока её любопытство пересилит страх. Он видел сейчас с кристальной ясностью — если ему удастся стать для неё этим «кем-то важным», тем, кого она ждёт, — то их связь перейдёт на иной уровень. Он поселится не только в её снах, но уже и в мыслях, во плоти её памяти, в самой её крови. Он будет для неё всем: утешителем, защитником, советником… и тем, кто приносит ей удовольствие, о котором она столько читала в паршивых книжонках.       Она не узнает, что это он вёл её всё это время. Для неё это будет собственная, выстраданная фантазия, внезапное озарение сердца. Лёгкий поворот сюжета, красочный антураж, тень касания там, где она всего лишь мечтала его ощутить — и Рук сама, добровольно, сделает последний шаг навстречу ему.       Разве это ложь? Он всего лишь окажется тем, кто готов услышать и безжалостно исполнить сокровенный зов её желаний. Рук нуждается в нём. Ему остается только идти навстречу этой потребности.

***

      Рук медленно продвигалась среди бескрайних руин, пронзённых серебристым светом луны. Каменные арки, встречавшиеся на пути, уходили ввысь, сливаясь с небом, а ветер пел в проломах древних стен. Она шла босиком по холодным плитам, и каждый её шаг звучал сверхъестественно громко, будто эхо нарочно усиливало его. Так же крепко, как правая рука сжимала кинжал, её сердце сжималось от предчувствия: за каждым обломком мог скрываться недруг.       — Интересный парадокс. — пронзил тишину голос, и на мгновение ей почудилось, что чье-то дыхание коснулось уха. — Цепляешься за клинок, символ контроля, в мире, где ты лишена его полностью. О чём это говорит?       Меркар хотела ответить колкостью, но слова застряли в горле, вырвав лишь резкий вздох. И в этот миг сон изменил очертания: каменные арки за спиной превратились в гигантские деревья, тянущиеся к небу, а земля задрожала от глухого раската грома. Руины расплывались, мерцая, каменные своды дрожали, словно ткань на ветру, а затем развернулись в темнеющий тропический лес. Листва шелестела, и в наступившей тишине каждый звук резал слух остро, как шип терновника.       Солас вышел ей навстречу из глубин тени, и привычное напряжение между ними вспыхнуло с новой силой — та зыбкая грань, где страх сталкивался с плохо подавляемой интригой. Он не прикасался к ней, лишь стоял рядом, и в этой сдержанности таилось нечто куда более опасное.       — Ты чувствуешь? — спросил он, шагая так близко, что она уловила его запах — аромат чего-то древнего, пыли столетий и тяжёлого шёлка забытых ритуалов. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён вдаль, а на обычно напряжённом лице мелькала тень улыбки.       Пространство между ними таяло с каждым шагом, пока из чащи не проступила огромная каменная фигура волка, исполинская и неподвижная, и от гулкого стука собственного сердца Рук почудилось, будто он ждал именно её.       — Что именно? — резко отозвалась она, выпрямляя спину.       — Неизбежность. Дыхание иного времени. Здесь каждый камень помнит песни, которые твой мир давно забыл.       В её груди вспыхнула горделивая ярость. Она обернулась, готовая ударить, выпалить колкость, но его глаза поймали её взгляд, и она застыла, прикованная глубиной, что читалась в его лице.       Впервые они были так близко.       — Ты в моём сне, — процедила она, пытаясь вернуть контроль.       Солас склонил голову, и угол его губ дрогнул.       — Или ты — в моём. Есть ли разница, Рук?       Он протянул руку. Влажный воздух, новый раскат грома, наэлектризованная тишина — всё складывалось в ощущение обряда, который уже начался и не мог быть прерван.       Она вложила свою ладонь в его.       И сразу — тяжесть поднимающегося ветра, мелкое дребезжание камня под ногами, тепло чужих пальцев на коже. Горячие руки Соласа легли на её плечи — и мир окончательно растворился в телесном.       — Доверие — странная валюта в мире, построенном на обмане, не находишь? — тихо спросил он. В его голосе слышалось то странное сочетание мягкости и силы, от которого внутри у неё будто вибрировала грудная клетка.       Рук нахмурилась.       — Ты задаёшь странные вопросы, — попыталась парировать она; голос предательски сорвался.       — Напротив. Это единственные вопросы, которые имеют смысл.       Она хотела возразить, но он поднял ладонь и кончиками пальцев коснулся её щеки. Первое прикосновение жгло, будто несло с собой жар далёких звёзд. Она вздрогнула, но не отстранилась.       — Это сон, — повторила Меркар, зажмуриваясь, и это прозвучало как слабое оправдание самой себе.       — А потому — честнее яви, — его голос прорвался сквозь шелест листьев, и каждое слово вонзалось в неё острее лезвия, брошенного ею по мере пути.       Прежде чем она нашла, что ему возразить, он наклонился к ней. Его дыхание, тёплое и живое, коснулось её губ, и что-то оборвалось в ней. Миг она стояла недвижимо, а затем шагнула навстречу — не к поцелую, а в пропасть.       Его губы были требовательными. Это было не утешение, что он предлагал прежде, а нечто новое, властное, лишающее воли. Ветер, словно союзник его намерений, закрутил их одежды, а в небе, отражая биение её сердца, замерцали первые молнии. Она не заметила, как его пальцы обвили её талию, скользнули к бёдрам, как мир вокруг сгустился, открывая сердцевину леса. Воздух, густой от запаха нагретой зелени, влажной земли и озона, лёг на кожу липкой плёнкой. Всё вокруг обрело плоть: шершавая кора деревьев, шёпот листвы, гулкий зов тишины между раскатами грома. И он был неотъемлемой частью этого зова.       — Как просто исчезают стены, которые ты так старательно возводила.       Его ладонь вновь прикоснулась к её щеке, он провёл большим пальцем по старому шраму, рассёкшему лицо от уха до верхней губы. Прежде чем ей удалось собрать мысли в кучу, он снова склонился. Этот поцелуй не оставлял права на сомнение. Он не просил — брал. И чем более властным становилось его прикосновение, тем яростнее отзывалось тело, предавая её с каждым вздохом. Рук вжалась в него, сердце колотилось в такт нарастающему грому, сливаясь с воем ветра.       Сон, послушный воле мага, менялся вокруг: теперь лес сомкнулся тёмным шатром, лианы сплелись в сети, и в мареве ещё чётче проступила, будто придвинулась, каменная громада волка. Меж его лап высился трон, древний и грозный, словно высеченный из самой земли.       Солас не отпускал её губ, пока его руки скользили вниз, по бокам, к талии и ниже, с нежностью, что была страшнее силы, оглаживая каждый изгиб, пробуждая жар, делавший любое сопротивление немыслимым. Он подхватил её на руки, она охотно обхватила его торс ногами. Нутро трепетало от какого-то девичьего восторга, эльф оказался очень силён.       Он оторвался лишь у подножия трона. Его взгляд был прямым и невыносимым, а когда его руки сомкнулись на её бёдрах, приподнимая, чтобы усесться с ней вместе на холодный камень, ложе из мха и теней, она с ослепляющей ясностью поняла: сопротивления не было с самого начала.       Именно в этот миг небо разверзлось. Угрюмое и неподвижное, оно нависало над лесом, и в его синеве проступили первые чёрные тучи. Удручающе грузные, они несли с собой спёртый запах старого дождя. Грозовой воздух пропитывал всё вокруг, обвивая растения и останки разрушенных статуй, усиливая чувство неизбежности. Всё замерло в томительном ожидании.       Тяжёлый, горячий ветер ворвался в пространство. Каждый вдох давался с трудом, но от того ощущался ещё более вожделенным. Кожа покрылась мурашками, когда они сбросили одежды, и она ощутила тепло его тела собственным.       Обнажённая и чуть склонившая голову, Рук держалась за спинку трона так сильно, что белели костяшки пальцев. Её тело покачивалось в решительном, почти животном ритме, колени врезались в холодный камень по бокам от его бёдер. Солас направлял её движения, вцепившись пальцами в упругие ягодицы; то прижимая к себе, то позволяя ей привстать на ослабевших ногах, чтобы вновь заставить опуститься и принять в себя всю длину члена, он не давал ей возможности перехватить инициативу. Она стонала тем громче, чем настойчивее он искал ртом её грудь, тянулся к соскам, чтобы ощутить как один из них тяжело скользнёт по языку.       Где-то на грани сознания Рук чудилось, что она участвует в древнем ритуале, что её отдали ненасытному старому богу. Ощущение усиливалось, когда Солас останавливался, усаживая её на себе, заставлял откинуться назад и больно кусал, посасывал грудь, после чего проводил языком по следам укусов, не то жалея истерзанную кожу, не то смакуя результаты своих трудов.       Она попыталась отстраниться, впиваясь ногтями в его кожу, и тогда Солас смягчил хватку. Большие ладони плавно скользнули вдоль оси её позвоночника, ощущая под кожей напряжение каждой мышцы, прежде чем он снова привлёк её, вжав в себя так плотно, что она почувствовала быстрое биение его сердца. И тогда он снова возобновил дикий темп.       — Разве не этого ты жаждала? — его голос был низким, спокойным вихрем в самой сердцевине стихии, что бушевала вокруг них. Он не отрывал от неё тёмного, пронизывающего взгляда. — Разве не эти мечты заставляют твоё тело томиться по ночам в одиночестве?       Первая тяжёлая, тёплая капля дождя упала ей на плечо, над их головами пророкотал гром. Уступая обезоруживающей прямоте, Рук обняла его за шею, после чего прижалась горячими, полуоткрытыми губами к тому чувственному месту, где его пульс бился в такт её собственному, и замерла, вдыхая мужской, чуть горьковатый запах разгорячённой кожи. Её стоны были поглощены шумом дождя, тело изгибалось в руках Ужасного Волка, пока ноги наконец не свело от наслаждения, а волны сладкой, долгожданной разрядки не заставили содрогнуться в немом крике и горячем напряжении.       Это и было её ответом.