Дикий зов

      Маяк стоял в океане безумия, как последняя мысль разума, вонзившаяся в плоть горячечного бреда.       Его стены не были сложены из камня; они были сотканы из обломков забытых снов и осколков реальности, слишком упрямых, чтобы исчезнуть, скреплённых кристаллизовавшейся волей. Его башня была не конструкцией, а вопросом, заданным хаосу. Его арки — сомнением в невозможности полёта. Свет, что лился из его вершины, был не пламенем, а отказом принять саму идею тьмы. Это была крепость, чьим фундаментом служил парадокс: чтобы устоять в месте, где мысль рождает материю, нужно было думать о стенах так неуклонно, чтобы они забыли о том, что являются всего лишь мыслью.       Внутри воздух был густым от нереализованных возможностей, медленно перетекал, подчиняясь ритму, сходному с биением спящего сердца. Здесь сны не могли родить кошмаров, а воспоминания — сойти со стен. Магия была не источником жизни, а инструментом, заключённым в строгие формулы, — первозданная энтропия, втиснутая в узкие желоба предсказуемости.       Покой в Маяке представал особым свойством — плотная, тягучая субстанция, насыщенная сном камня и подавленной магией. Стены, прошитые жилами лириума и заклятьями отчуждения, не просто отгораживали от энтропии Тени, но фильтровали её, пропуская лишь стабильные, безобидные частоты. Это создавало зону неестественного, принудительного спокойствия.       Потому Рук и проснулась не от звука, а от его отсутствия, от внезапного прекращения того фонового гула — ровного дыхания, биения сердец, слабого тепла сновидений, что исходил от спящих тел её спутников. Этот гул был частью защитного поля Маяка, и теперь, когда он смолк, образовалась зияющая пустота, дыра в самой ткани реальности.       Она лежала неподвижно, всем существом вслушиваясь в новую, глухую реальность. И тогда услышала тихий, шаркающий звук за дверью. Не шаг, скорее волочение. Звук был неправильным, чуждым; он не резонировал с камнем, а будто стирал его, оставляя за собой акустическую пустоту.       Сердце сжалось, превратившись в тяжёлый, отполированный голыш, отзывавшийся глухим гулом в рёбрах. Рук медленно поднялась, пальцы сами нашли рукоять кинжала под подушкой. Воздух в комнате загустел, словно остывающий студень, и каждый вдох давался с усилием, будто пространство наполнялось невидимой, лишённой тепла массой, что просачивалась сквозь самую броню Маяка.       Дверь, что она накрепко заперла на засов, теперь стояла приоткрытой. В щели, тонувшей в синеватом мраке, колыхалась тень.       — Кто здесь? — отзвук её слов потонул в густой, беззвучной патоке.       Тень дёрнулась и шагнула в бирюзовый свет, падающий от гигантского аквариума за её спиной. То был Луканис. Но тело его было вывернуто, плечи подняты к ушам, а голова втянута, точно у затравленного зверя. Пальцы судорожно сжимали и разжимали пустоту.       — Ты... не спишь, — прошипел он двумя наложенными тембрами, искажёнными до неузнаваемости.  — Чувствуешь. Чувствуешь меня.       Он рванулся вперёд резко и порывисто. Рук отступила, ощутив за спиной холод стены. Бежать было некуда. Холодная рукоять кинжала влажно прилипла к её ладони.       — Луканис... это ты? — повторила она, заставляя слова звучать твёрже.       Его губы растянулись в оскале, не имевшем ничего общего с улыбкой.       — Он здесь. И там. Прячется за костями, что зовут себя «я». — Луканис с силой втянул воздух, его ноздри раздулись.       Где-то под сердцем шевельнулся и начал набухать чёрный, студенистый пузырь паники, готовый вот-вот лопнуть и затопить всё внутри.       — Пепел, — проскрежетал он, делая ещё шаг. — И шерсть... бурая, старая шерсть.       В глазницах Луканиса пылали две узкие щели лилового огня. Свет не исходил из них — он колыхался внутри, словно пламя на фитиле, выжигая всё, что было прежде его взглядом. Внезапно голос его понизился, стал тише и оттого лишь опаснее, обнажив нечеловеческую, холодную проницательность.       — Несёшь на себе клеймо. Запах чужого заката... длящийся слишком долго. Он пропитал тебя. Насквозь. Пахнет. Вечностью, что боится. Почему он не сжигает тюремщиков? Почему просто... грустит? Эта печаль... она КИСЛАЯ. Она отравляет воду.       Мужчина резко дёрнул головой, и на мгновение в его глазах мелькнула знакомая паника.       — Vete a la mierda! — вырвалось у него своим, полным отчаяния тоном.       Но тут же маска вернулась, стала ещё твёрже.       — Тише, Ворон. Я говорю с тем, кто понимает. — Злость уставился на Рук. — Он зовёт тебя. Сквозь сны. Не словами... вкусом. Вкусом одиночества. Ты слышишь?       Его рука дёрнулась, пальцы согнулись в когти, будто пытаясь схватить невидимую нить в воздухе между ними. Меркар тотчас выбросила руку с кинжалом вперёд, в попытке создать хлипкий барьер.       — Давай... позовём его вместе. Разорвём эту тонкую кожу...       И в этот момент всё изменилось.       Давление скачкообразно возросло, придавило, заложив уши, словно на плечи внезапно легла толща океана. Свет в аквариуме не просто померк — он погас, поглощённый безразмерной тенью, вобравшей в себя все звуки и оттенки.       Фигура Луканиса замерла, скрюченные пальцы задеревенели. Из его горла вырвался тихий, высокочастотный визг, который исходил не от его голосовых связок, а из самой сути духа, заточённого в плоти; оскал сменился гримасой изумлённого ужаса. Он не видел ничего нового, но всё его существо, каждая клеточка одержимого тела, ощутило древнее, тяжёлое, безразличное Присутствие. Волю, против которой его собственная ярость была лишь щелчком в пустоте.       Из ничего, из самой субстанции Тени, на стене за спиной Луканиса на мгновение проступила и тут же растаяла исполинская пасть шестиглазого волка. Она не смотрела на них, но смотрела сквозь, в саму суть нарушения, в саму идею вторжения.       Воздух вырвался из лёгких Луканиса сухим, беззвучным хрипом. Его тело свернуло, будто в тисках рвущейся на части реальности, и он тотчас рухнул на каменный пол, не успев подставить руки. Почти чёрные струйки крови из носа побежали по его подбородку, исчезая в густой бороде.       Тень отступила так же внезапно, как и явилась. Давление исчезло. Свет в аквариуме медленно вернулся, окрашивая комнату в прежние бирюзовые тона.       В коридоре послышались торопливые шаги и испуганные голоса. Единственными звуками в комнате были прерывистые, хриплые вздохи Луканиса, который, содрогаясь, пытался подняться с пола.       Дверь с грохотом отлетела, ударившись о стену. На пороге, залитый мерцающим светом голубого аквариума, стоял Даврин. Он был без доспехов, лишь в просторной рубахе, закатанной до локтей, но в его руке был зажат короткий, тяжёлый меч Стражей. Взгляд, острый и жёсткий, скользнул по Рук, проверяя цела ли она, а затем впился в согнутую фигуру антиванца.       — Я знал! — его голос прорвал звенящую тишину, прозвучав глухо и раздражённо. — Я знал, что он не может его контролировать!       Он ринулся вперёд, и прежде чем Меркар успела издать звук, схватил Луканиса за грудки рубахи и с силой прижал к стене. Голова Ворона с глухим стуком ударилась о камень.       — Он напал на Рук!       Луканис, всё ещё дрожа от недавних конвульсий, резко вскинул голову. В его глазах плескалась дикая смесь собственной ярости, боли и животного страха, но теперь к этому добавилось жгучее унижение.       — Suéltame, imbécil! — голос сорвался на хриплый шёпот. — Я не нападал ни на кого.       — А это что? — Страж грубо тряхнул его, указывая подбородком на Рук, на побледневшее, испуганное лицо. — Ночной визит? Приятная беседа?       — Даврин... — начала Рук, но её голос потерялся в грохоте нарастающей бури.       Даврин вдавил антиванца в стену с такой силой, что тот захрипел. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.       — Я вижу, как он шевелится за твоими глазами, Делламорте, — прошипел Страж так, что слышал только Луканис. — Чувствую его вонь. Он не гость в этом теле. Ты его тюремщик. И никудышный.       Луканис перестал вырываться. Взгляд его, только что безумный, внезапно пронзила абсолютная, выхолощенная ясность. Он увидел в Даврине не противника, а другого пленника — запертого не в демоне, а в долге. И это знание стало его самым острым оружием.       — Ты всё печёшься обо мне, Страж, хотя у тебя самого проблем по горло. Скверна в жилах — разве не так?       — Лучше уж мои проблемы, чем одержимость демоном, — парировал Даврин, не ослабляя хватки. Его пальцы впились в ткань так, что та чуть треснула.       — Твоя кровь реагирует на порождений тьмы, — Луканис говорил быстро, ядовито, выплёскивая накопленное знание как отраву. — И может свести тебя с ума, когда появится архидемон. А если ты выживешь... в конечном счёте, будешь скитаться в одиночестве по Глубинным тропам, пока не умрёшь.       — Я поклялся это сделать, — отрезал Даврин, но в его глазах, на мгновение, мелькнула тень той самой обречённости.       — Пока не свихнёшься. Я видел тех, с кем это случилось.       — Со мной не случится.       — Все так говорят. Это не проблема, Страж. Это приговор. И исполнение уже близко.       Ворон не просто дёрнулся вперёд — он будто врос в Даврина, впиваясь в него взглядом.       — Интересно... почувствует ли Ассан, когда скверна в тебе пересилит разум? Узнает ли в тебе хозяина, когда ты будешь рычать на него, как исчадие? — выплюнул Луканис, почти не давясь.       — Заткнись, — голос Стража сорвался на низкий гортанный предупредительный звук, мускулы на челюсти заиграли, будто под кожей шевельнулось что-то живое.       — Он ведь может вырвать тебе глотку одним движением, — прошипел Луканис, уже почти беззвучно.       Взгляд Даврина ушёл вглубь, в ту пустоту, куда он хоронил все свои тревоги. Это было последней каплей. Выдержавшее скверну и Глубинные тропы хладнокровие рухнуло, тень обречённости, мелькнувшая в нём секунду назад, была сожжена дотла чистой, примитивной агрессией. С рыком, больше похожим на хриплый скрежет разрываемой плоти, он рванул Луканиса, чтобы снова и с большей жестокостью ударить его о стену.       Но Луканис оказался быстрее. Сверхъестественная реакция Злости обострила его рефлексы и тогда он не просто вывернулся — его тело изогнулось неестественным образом, позволив отшатнуться с такой скоростью, что рубаха с треском порвалась в руках Даврина. Кулак Луканиса, сжатый до синевы, со свистом рассёк воздух, целясь в висок Стража.       Тот принял удар на предплечье. Глухой, костяной стук прокатился по комнате, и тишина взорвалась хаосом.       Рук наблюдала, словно в дурном сне, как два силуэта слились в буйстве схватки. Грохот, хриплое дыхание, хруст коротких, глухих и одновременно ужасающе громких ударов — всё это долетало до неё из-за толстого слоя ваты, в которую, казалось, превратился её разум. Она видела, как исказилось от боли обычно невозмутимое лицо Даврина, как в глазах Луканиса плясали отголоски лиловой одержимости, и не могла пошевелиться. Команда, битва, Вейсхаупт — всё рассыпалось в пыль прямо здесь, в её комнате, под призрачным светом аквариума.       Их было двое, ворвавшихся в следующее мгновение. Первой появилась Тааш — стремительная и неумолимая, как обвал. Не раздумывая, она вклинилась между сражающимися, и её могучие руки, способные крутить шеи драконам, обхватили эльфа сзади в стальной захват. С глухим выдохом он оторвался от пола, его сапоги беспомощно забили по воздуху.       — ХВАТИТ! — её рёв заглушил все прочие звуки. — Вы что, грифоны на помёте? Драку затеяли!       Почти одновременно с ней в комнату вплыл Эммрик. Он был в ночном колпаке и стеганом халате, но вид имел самый что ни на есть учёный. Его вмешательство было тихим, но оттого не менее весомым. Голос прозвучал чётко, словно он делал пометку в лабораторном журнале.       — С точки зрения энергетического баланса, ваша деятельность исключительно деструктивна. Вы тратите ресурсы, необходимые для выполнения задачи, на примитивный выброс адреналина. Прекратите немедленно.       Его взгляд, острый и аналитический, скользнул по Рук, зафиксировал конвульсивно подрагивающего Луканиса, остановился на Даврине, застывшем в боевой стойке с покрасневшими костяшками, и тут же принялся мысленно классифицировать представшее ему явление, раскладывая по полочкам, как диковинный экспонат. Он не стал расталкивать их, а просто занял позицию, с которой его было невозможно игнорировать, скрестив руки на груди.       — Злость питается вашей яростью, Даврин. А вы, Луканис, предоставляете ему идеальный пир. Вы не сражаетесь друг с другом. Вы — два донора, кормящие одного и того же паразита.       В дверях, заполняя собой весь проём, стояли Беллара, Нэв и Хардинг. Гномка смотрела с привычной усталой грустью, её цепкие пальцы теребили край пояса. Беллара — с широко раскрытыми от ужаса глазами, прижимая к груди какой-то свиток, словно щит.       А Нэв...       Нэв стояла в стороне, её осанка была безупречно прямой, лицо — невозмутимым. Но воздух в комнате изменился. От неё исходила тяжёлая, сдавливающая аура, накрывавшая пространство незримым инеем. Никто, кроме Луканиса, не чувствовал этого. Он, лишь мгновение назад готовый снова ринуться в бой, вдруг замер, будто упёршись в невидимую ледяную стену. Лиловая искра в его глазах вспыхнула и померкла, подавленная сковывающим холодом. Это было не нападение, а сдерживание — безмолвное, абсолютное и унизительное в своей простоте.       На секунду в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Даврина в захвате Тааш.       И в этой тишине, холодным и точным, как удар стилета, прозвучал голос Нэв, обращённый к Рук:       — Ну, предводитель? Что прикажешь делать с этим... цирком?       Все взгляды, как один, устремились на Меркар. Она чувствовала, как почва уходит из-под ног. Предводитель? Сейчас она была лишь испуганной девушкой, застигнутой врасплох в собственной спальне.       И в этот миг из-за спин Беллары и Хардинг послышался знакомый, полный жизненных сил голос.       — Великолепно! Что может лучше сплотить отряд, готовящийся к штурму древней цитадели, кишащей чудовищами, чем искренняя потасовка в покоях командира?       Варрик стоял в дверях, с напускным возмущением окидывая взглядом комнату. На его лице играла знакомая ухмылка. Рук едва не вздохнула с облегчением. Он всегда знал, что сказать.       — Я уже чувствую, как крепнет наш боевой дух! — продолжал гном, качая головой. — Кто следующий? Может, Беллара и Тааш сразятся за последнюю сырную палочку?       Его слова подействовали как резкий вдох после долгого погружения. Даврин перестал вырываться из захвата. Луканис вытер рукавом кровь с губ, взгляд его прояснился. Даже Нэв слегка приподняла бровь. Лишь Тааш не ослабила хватку, её взгляд метнулся к пустому дверному проёму и обратно к Рук, на лице застыло лёгкое недоумение.       Рук не заметила этого. Шутка Варрика стала тем якорем, за который она ухватилась. Ступор отступил, уступая место ясной решимости. Она выпрямилась, и голос её прозвучал твёрдо, разрезая натянутую тишину:       — Представление окончено. Тааш, отпусти его. Даврин, Луканис — разойтись. Все распоряжения о выступлении вы получите своевременно.       Она не стала ждать ответа, с лёгкой досадой откинув кинжал на диван. Любой вопрос, любой взгляд мог разрушить хрупкую скорлупу её решимости. В спину ей бился град недоумённых взглядов, но она лишь сильнее впилась глазами в линии на карте Вейсхаупта, что лежала перед ней на столе, не видя ни замков, ни ущелий — сплошное расплывающееся пятно.       Где-то позади Тааш с неохотой отпустила эльфа, не переставая вглядываться в пустой дверной проём. Кто-то — возможно, Беллара — тихо ахнул. Кто-то — наверное, Даврин — хрипло выругался. Но Рук уже не слышала этого. Звуки всё ещё доносились до неё будто из-за толстого стекла, заглушённые гулом в собственных ушах.       Внутри царила странная пустота — выжженная, как поле после урагана, где осталась лишь щемящая тишина и боль в натруженных мышцах. На этом пепелище шевелился позор, напоминая о её ступоре и беспомощности. Она позволила ситуации выйти из-под контроля. Позволила им драться у себя на глазах.       Но под этим чувством, словно предательский луч света в тёмной комнате, пробивалось другое — горькое, разъедающее облегчение. Она не одна. Хоть кто-то в этой комнате сохранил рассудок и помог ей.       Рук была так убеждена в этом, что даже не услышала тягостной тишины, воцарившейся после её приказа. Тишины, в которой не прозвучало ни одного знакомого голоса.

***

      — Позвольте выразить своё восхищение, — раздался у её плеча спокойный голос.       Меркар вздрогнула. Эммрик, которого все, казалось, забыли в суматохе, стоял рядом, поправляя колпак.       — Восхищение? — с трудом выдавила она.       — Безусловно. Ситуация, требовавшая разрешения, была разрешена. Пусть и несколько... неортодоксальными методами. — Он многозначительно посмотрел на пустой дверной проём, и в его взгляде читалось не осуждение, а чистое, незаинтересованное наблюдение, будто он изучал редкий феномен. — Впрочем, стрессовые обстоятельства часто порождают уникальные когнитивные искажения. Возможно, вам следовало бы записать свои наблюдения.       Он сделал паузу, и в этой паузе было всё: понимание, что она не одна отдавала приказы в той комнате, и тактичное, почти милосердное решение не вытаскивать эту истину на свет.       — Профессор, — голос Рук дрогнул, выдавая глубинную усталость, копившуюся неделями. — Что это было? С Луканисом. Это... Злость так на него действует?       — Интересный вопрос, — Эммрик принял свой привычный лекторский вид, и это было почти утешительно — встретить хоть что-то привычное в беспорядке происходящего. — Мы можем пройти в библиотеку? Атмосфера здесь, если позволите, всё ещё перенасыщена остаточными пси-эманациями. Не лучшая среда для анализа.       Не дожидаясь ответа, он уже двинулся к двери, и Рук, словно загипнотизированная его спокойствием, последовала за ним.       Они шли по пустынным коридорам Маяка, где камень, казалось, впитывал не только свет, но и звук. Эммрик начал свой анализ, его голос мерно покачивался в такт их шагам, сливаясь с тиканьем невидимых механизмов в стенах.       — Чтобы понять природу инцидента, следует начать с природы самого духа. «Злость», как категория, относится к так называемым «эмоциональным архетипам». В отличие от духов-призраков или духов-хранителей, они не обладают сложной личностью. Они — чистый импульс. Голод. В случае Злости — голод к упрямству, разрушению, к бездумному высвобождению энергии.       Он спустился по витой лестнице в библиотеку, где воздух пах пылью, древним пергаментом и чем-то ещё — остывшими следами магии.       — Теперь о носителе. Луканис Делламорте — личность волевая, дисциплинированная. Он выстроил внушительные ментальные барьеры, чтобы сдерживать своего нежеланного сожителя. Однако, — Эммрик остановился у стола, заваленного фолиантами, и повернулся к Рук, его взгляд стал пристальным, изучающим, — любая плотина имеет предел прочности. Особенно под постоянным внешним давлением.       Он поднял палец, и тень от него легла на фолиант с трактатом о стихиях.       — Вы спросили, действует ли Злость на него. Формулировка не совсем точна. Скорее, он сам становится проводником для его действия. Когда барьеры ослабевают, различие между «ним» и «этим» стирается. Его воля — единственный шлюз, сдерживающий потоп. И сегодняшняя вспышка, полагаю, была вызвана комбинацией факторов.       Наконец, Эммрик взял со стола потрёпанный том в кожаном переплёте, не глядя нашёл нужную страницу.       — Во-первых, ожидание грядущей битвы. Сама перспектива масштабного конфликта — мощный катализатор для такого духа. Это для Злости то же, что запах крови для гончей. Он пробуждается, требует участия, толкает носителя к насилию.       Эммрик перевернул страницу с лёгким шуршанием, и этот звук показался Рук вдруг оглушительно громким.       — Но ключевой фактор, уверен, — вы. Вернее, тот уникальный энергетический отпечаток, который вы теперь несёте. Духи воспринимают мир иначе. Они видят не лица, а сущности. Обертоны души. А ваш обертон, моя дорогая, в последнее время стал... весьма своеобразным.       Он наконец поднял на неё взгляд. В его глазах не было осуждения, лишь чисто научный, пронзительный интерес, который казался страшнее любого вердикта.       — Он сказал, что я пахну пеплом и каким-то чужим закатом, — Меркар чуть поёжилась, вспоминая произошедшее. В памяти всплыл не только голос Луканиса, но и та давящая тяжесть, что заполнила комнату. — Я вообще не понимаю, о чём он...       — Злость верно определил: вы «пахнете» другим. Древним. Чуждым. Тем, чья природа для такого духа одновременно и непостижима, и невероятно притягательна. Представьте мотылька, увидевшего не просто пламя, а холодный огонь далёкой звезды. Он не понимает его, но не может не лететь навстречу.       — Солас, — прошептала Рук, и это имя прозвучало в тишине библиотеки как приговор.       — Именно, — Эммрик склонил голову, его тень на стене изогнулась в немом согласии. — Ваша связь с Ужасным Волком, сколь бы тонкой и призрачной она ни казалась вам, оставляет отчётливый след в Тени. И Злость, будучи существом из Тени, этот след ощущает. Он не понимает его, но чувствует в нём колоссальную, бездонную силу. Отсюда его гипнотический интерес. Это естественная реакция простого существа на близость с чем-то, что является несоизмеримо более сложным и могущественным.       Он замолчал, давая ей переварить услышанное. В тишине библиотеки, среди спящих знаний, его слова обретали особый, неотвратимый вес. Рук смотрела на свои руки, будто впервые видя их, видя то, что теперь к ней прилипло и стало частью её существа.       — Так что же мне делать? — наконец спросила она, и в её голосе не было ничего, кроме усталой, беспросветной беспомощности загнанного в угол человека.       — В данный момент? — Эммрик отложил книгу, его пальцы сложились в характерный жест, будто он мысленно взвешивал невидимые аргументы на незримых весах. — Концентрироваться на предстоящей битве. Прямо сейчас вы — маяк, привлекающий внимание как богов, так и простых духов. Ваша задача — не гасить этот свет, а научиться им управлять. Что же до Луканиса... — он вздохнул, и в этом звуке было нечто большее, чем усталость, — признание сложности устройства ловушки. — ...следует помнить, что вы имеете дело не с одним, а с двумя пленниками в одной клетке. И оба они отчаянно пытаются вырваться. Просто один — через тишину, а другой — через крик.       Слова Эммрика повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые, как надгробные плиты. «Маяк... пленники... крик...». Это не объясняло ничего, но одновременно с этим расставляло всё по своим, чудовищно логичным местам.       — Объясните мне, профессор, — голос Рук прозвучал тихо, но уже без дрожи. Она смотрела на него, в её глазах горела жажда понять, даже если правда будет горькой. — Природу этой... связи. Что он со мной сделал? И почему я?       Эммрик откашлялся, его пальцы задумчиво постучали по переплёту лежавшего перед ним фолианта, будто выбивая ритм для сложной лекции.       — Позвольте мне провести аналогию, — начал он. — Представьте, что душа — это некий уникальный резонанс, вибрация. Большинство из нас звучат в своём, отдельном диапазоне, замкнуты в своих скрипичных футлярах. Ваш резонанс, судя по всему, в силу обстоятельств, которые мне, увы, неизвестны во всей полноте, оказался... созвучен резонансу Соласа. Он не столько «сделал» что-то с вами, сколько... нашёл камертон, способный отозваться на его частоту. Он тронул струну, и ваша душа ответила вибрацией.       Он посмотрел на неё, и в его взгляде читалось не сочувствие, а холодная, аналитическая ясность, которая была и милосердной, и безжалостной одновременно.       — «Почему вы?» — это вопрос из области метафизического совпадения, на который у меня нет ответа. Возможно, дело в вашей воле. Или в некоем пробеле в вашей защите, возникшем в момент крайнего стресса, подобно трещине в колоколе. Но факт остаётся фактом: между вами возник канал. Тоннель, проложенный не через пространство, а через саму ткань Тени. И он, будучи архитектором этой ткани, знает о нём всё.       Рук медленно выдохнула. Это было хуже, чем она думала. Это была не атака, не вторжение, а фундаментальная, почти алхимическая совместимость, которую он просто... использовал. Её собственная сущность оказалась соучастницей.       — И через этот... канал... — она с трудом подбирала слова, чувствуя, как они обжигают губы, — он может... посещать мои сны?       Эммрик наклонил голову, его брови поползли вверх, и в его позе читалось внезапное интенсивное внимание.       — Теоретически? Безусловно. Сны — это область, где граница между сознанием и Тенью наиболее тонка, подобно плёнке масла на воде. Для существа его мощи и знаний проникнуть в сновидение через уже существующий канал — задача тривиальная. Более того, — он сделал паузу, подчёркивая вес следующих слов, — это самый эффективный и незаметный способ влияния. Не грубая сила, а убеждение. Не взлом, а приглашение, настолько естественное, что вы можете и не вспомнить, кто его озвучил.       Он снова замолчал, и в его глазах мелькнула тень беспокойства.       — Скажите, — его голос стал чуть тише, почти конфиденциальным, отчего слова прозвучали ещё неумолимее, — а он... уже посещал вас? Ваши сны в последнее время не были особенно... яркими? Настойчивыми? Повторяющимися?       Вопрос повис в пространстве между ними, простой, прямой и попадающий прямо в цель. И в тот миг, пока Рук, покрывшись ледяным потом, пыталась найти хоть какой-то ответ, кроме оглушительного «да», по её телу пробежала знакомая, сладкая и отвратительная дрожь — предвкушение той самой, тёмной и властной близости, что ждала её за порогом сна. Тоска по ней была хуже самой тревоги.       Ответ был написан на её лице краской стыда и ужаса, и Эммрику не нужно было говорить ничего больше. Молчание стало густым и значимым, как признание.