Восемнадцать и восемь сотен лет

Розарии Конте было всего десять лет, когда ей объявили её участь. Быть младшим ребенком в семье - неоднозначное дело. С одной стороны, если хочешь завладеть отцовским наследием или выйти замуж за короля - лучше тебе всё-таки родиться пораньше твоих братьев и сестер. Но обычно старшие и заканчивают свою жизнь раньше, и не столько от старости, сколько от яда в завтраках и "случайных" ранениях на охоте. Розария никогда не была особо амбициозной, и не мечтала ловить звезды с неба. Она планировала вырасти здоровой и умной девушкой, выгодно выйти замуж - за какого-то герцога или графа, их реже убивают, чем принцев, - и жить спокойную жизнь. Если ещё и вдовой удастся стать уже к тридцати годам - замечательно. Однако планы юной и суровой не по годам девочки были нарушены событием, потряссшим всю семью. Мондштадт - город, выросший в руках священного ордена. Духовенство имело здесь далеко не последнее слово, а законы были столь же жёсткими, сколько милосердными. Отец Розарии, герцог Конте, всю жизнь считался человеком праведным и верным Ордо Фавониус: исправно давал руководству пожертвования и присылал на праздники урожай с собственных полей и мясо диких кабанов, которыми изобиловали земли Конте. И все было хорошо, пока в один день не вскрылось, что благочестивый герцог Конте имел запретные связи с монахиней аббатства Сен-Барбатоса. Правда вскрылась, когда девушка родила ребенка, и, не выдержав всеобщего гнева и порицания, назвала имя его отца. А герцог Конте, что часто навещал аббатство под предлогом пожертвований и реставрационных работ, не смог найти себе оправданий и признал вину. Настоятельница, происходившая из самой могущественной семьи Мондштадта, Гунхильдр, была в бешенстве. Она призвала обоих к священному суду, и тот постановил: молодой монахине надлежит навсегда удалиться в затворничество и быть изгнанной из ордена, а герцогу, дабы искупить свою вину, предстоит выплатить немалую денежную компенсацию... И отдать монастырю одну из своих дочерей. Так сказать, новую невинную душу взамен потерянной. Вся семья, в том числе и мать, указала на Розарию. И правда, потеря Розарии - ничто по сравнению с другими вариантами. Её старшая сестра уже была помолвлена с принцем соседнего княжества, ей ни в коем случае нельзя было разрывать эту связь. Среднюю сестру собирались выдать замуж за герцога Дармштадского, и эта помолвка имела что ни на есть стратегическое значение для всего Мондштадта. Дармштадт в последнее время становился все крупнее и могущественнее, и, дабы не столкнуться в один прекрасный момент на поле битвы за территории, Ордо Фавониус хотел заключить выгодный союз. Розарию же собирались выдать замуж за младшего из сыновей Рагнвиндра, видного графа и землевладельца, но... Этим можно было пренебречь. Так, в десять лет Розарию Конте, своенравную и горделивую принцессу, заставили склонить голову перед алтарём и принять монашеский постриг. В тот момент она возненавидела весь мир. Конечно, со временем она нашла плюсы в своем положении. Во-первых, больше она не должна была беспокоиться о том, что ей предстоит всю жизнь ублажать какого-то мужчину и рожать ему бесконечное количество детей — Розария и без того не представляла себя "примерной женой". Во-вторых, перед ней появилась возможность посвятить себя науке, которая ее манила: громадная библиотека Сен-Барбатоса теперь была в распоряжении Розарии, и в свободное от службы время она могла проводить там долгие часы. Остальным минусом, который практически полностью перекрывал все радости жизни, стала сама служба и оковы, которые были навешены на девочку вместе с "ярлыком" монахини. К ней и относились строже. Все-таки, все помнили, из-за чего дочь герцога оказалась здесь, наравне с девушками из бедных семей, для которых монашество значило единственный способ прожить свою жизнь достойно. Когда Розарии исполнилось четырнадцать, на нее также скинули ответственность за воспитание ее единокровного брата. Ах, точно. Об этом. Пока мальчику не исполнилось двенадцать, он мог жить в женской обители. Отец Розарии, под давлением герцогини Конте, которая не успела ещё растерять ни гордости, ни невозмутимости, отказался забрать сына в семью и признать своим. "Рожденный в обители должен остаться в обители, и искупить свое рождение во грехе собственным трудом", было постановлено в том же суде. Но и заниматься бастардом, родившимся от столь постыдной связи, даже самые благочестивые монахини брезговали. Так четырёхлетний мальчуган, по иронии судьбы, попал под попечение сестры, и даже не подозревал, что является главной причиной всех её несчастий. Сначала девушка тихо ненавидела его. Кормя его, она стискивала зубы, чтобы не пырнуть его ножом; укладывая спать, боролась с желанием задушить его подушкой. А потом, по прошествии года... Розария Конте вдруг поняла, что этот мальчишка небезнадёжен. Что нет ничего дурного в том, чтобы жить в мире с тем, с кем находишься в одной и той же опале. Так, Розария к своим семнадцати годам наладила свою жизнь. Спустя рукава выполняла ежедневные обязанности, воспитывала Венти Барбатосского - мальчику дали имя в честь одного из знаменитых монахов прошлого и главного святого, — и периодически сбегала в город. Была у нее слабость - она слишком любила выпить и посещать тренировки рыцарей. Тайком, под прикрытием, но очень любила. Свои познания она применяла на младшем брате. "Кому, как не мне, воспитать в тебе мужчину" — ворчала Розария, и учила семилетнего мальчика правильно держать в руке деревянный меч. Меч и многочисленные кинжалы Розарии, конечно, приходилось прятать. Все шло своим чередом. Так было, пока Розария под покровом ночи не совершила очередной побег в город.

***

– Сестричка, ты снова уходишь? Заспанный голос малыша заставил Розарию вздрогнуть. — Тише ты. Ухожу: ты ведь не хочешь ещё неделю жить на одном постном хлебе? Венти непонимающе хлопал глазами. Розария раздраженно фыркнула: — Куплю тебе сладостей и мяса побольше. Я попросила Чарльза из таверны припрятать мою посылку после закрытия... Не суй свой любопытный нос, куда не надо. Твое дело - молчать, а не то вырастешь страшным и худым, как палка. Видел аббата? — Это который седой и некрасивый? — Он самый. — Розария расплылась в угрожающей улыбке. — Если меня поймают и запрут в подвале... То ты не будешь хорошо есть, и через пару лет станешь таким же, как он! — Ой! — Венти испуганно прижал ладони к пухлым щекам, и прижался к постели. — Я никому ничего не скажу! — То-то же, — кивнула Розария. — Когда-нибудь ты станешь рыцарем. Так что ешь побольше и тренируйся усерднее, не то до конца жизни просидишь в этих стенах. О том, что для того, чтобы стать рыцарем, нужно как минимум напрячь все свои связи, Розария умолчала. Она позаботится об этом позже. Её брата возьмут в рыцари, а он, поднакопив влияние, возможно, вытащит её из этого места. Звучало... Слишком хорошо, чтобы быть правдой. По крайней мере, в ближайшее время. Пока что этот мальчуган обожал сладости, вместо усердной учебы писал незамысловатые стишки, неуклюже держал меч в руках, и чихал при появлении котов. Ну и пусть. Её бросила вся семья. В такой ситуации, это чудо - лучше, чем ничего. Розария невидимой тенью выскользнула за стену обители. Через час она уже стучалась в чёрный вход таверны "Доля ангелов". Спустя какое-то время ей открыл мужчина средних лет. — Чарльз, что так долго? — Вместо приветствия огрызнулась монахиня. — Рад видеть Вас в добром здравии, сестра, — доброжелательно отозвался работник, — Вы не серчайте: к нам приехал господин с сыновьями. — Так долго? Они ещё здесь? — Удивилась девушка. — Да, да... Господин Рагнвиндр приехал для пересчета прибыли: кажется, в этом месяце она не сходится. А юные мастера слишком непоседливы, вот и решили поехать за ним. Но помощи от них никакой, только шуму... — Ладно-ладно, плевать. Мне-то что делать? — Грубо прервала его Розария. — Ах, да, ваша посылка... Я могу вынести её Вам, но придется подождать: я сейчас нужен господину здесь, на первом этаже, а ваша посылка - наверху, в кладовой. Или Вы сами можете пробраться наверх... Тут Чарльз замолк. Кажется, он не хотел, чтобы Розария выбрала второй вариант. — Но... — Неважно, что за "но". Я не могу ждать, мне нужна моя посылка сейчас. Покажи, куда идти, я сама разберусь. Чарльз вздохнул. — Хорошо, сестра. Он указал ей рукой направление, и та молча кивнула. Из глубины здания раздался голос: "Чарльз, куда ты пропал?", и работник быстро удалился внутрь, а Розария тихо поднялась по лестнице для прислуги. Только, кажется, в какой-то момент она свернула не туда. Розария тихо выругалась: вокруг темно - не видно ни зги, а ей еще нужно вернуться и найти-таки ту кладовую с её свертком. Но, пока она металась по темноте, за стеной послышались голоса. — ... Ну и что? Отец с Чарльзом еще долго сидеть будут, чего нам ждать? "Молодые господа!" — пронеслось молнией в мыслях монахини, и та в панике забилась в ближайший шкаф. Ей пришлось согнуться в три погибели, но, по крайней мере, она могла видеть, что происходит снаружи. И, самое главное — снаружи не могли заметить ее саму. Через пару мгновений дверь отворилась, и комнату озарил свет. Розария досадливо прикусила губу: она перепутала кладовую с рабочим кабинетом. Вошедшие же — видимо, их было двое, — оставили лампу на центральном столе, и расположились прямо на полу. Правда, один из них все равно вскоре вскочил, и принялся ходить из стороны в сторону. Глаза юной монахини распахнулись шире. Первый юноша - с яркими, огненно-рыжими волосами, завязанными в небрежный хвостик, ходил туда-сюда, что-то нашептывая. Выглядел он обеспокоенным, но если приглядеться, то более беспокойным выглядел его спутник — второй юноша с гладкими, темными волосами, заплетенными в косу. Он молчал и сидел неподвижно, при этом так сильно прикусив губу, что казалось, вот-вот побежит кровь. Розария притаилась. Поздно было сожалеть, что она выбрала неправильное место: если её услышат - ей конец. — ... Кэйа, я так не могу. А если я не справлюсь? Названный Кэйей юноша вздрогнул и поднял на собеседника глаза. — С чем ты можешь не справиться, Дилюк? Тот замялся, начав нервно стучать ногой по полу. — Леди Гунхильдр... Она ведь моя будущая жена, Кэйа. Я не могу оплошать перед ней завтра! К тому же, это будет её первым появлением в обществе. Что, если я... Дилюк так и не договорил, оставив страхи своему воображению. Кэйа коротко и тихо вздохнул. Было непонятно, желает он поддержать собеседника, или же наоборот, замкнуться в собственных размышлениях. Спустя какое-то время второй всё же натянул на себя улыбку. Видимо, выбрал быть полезным. — Чего именно ты боишься, Дилюк? — встал он, и подошел к юноше вплотную. — Ты ведь лучший во всем. Завтра тебе предстоит познакомиться с невестой, это не должно быть сложно. Да и в первую очередь - это же твой день рождения. Всё внимание и восхищение будут твоими. Глаза Дилюка забегали в стороны еще сильнее. — Я... Я слышал, что завтра на приеме будут танцы! — Выпалил он наконец. — Танцы?... — Нахмурился Кэйа. — Как странно... — Я тоже так подумал. Ведь танцуют крестьяне на своих праздниках, а не господа на важных приемах. Но... Магистр Варка хочет новшеств. И он постановил, что ради сближения с народом, все молодые аристократы, и сыновья, и дочери, будут танцевать. Я так не могу! — В его голосе звучало отчаяние. — Кэйа, ты ведь знаешь: я неплохой рыцарь, но никак не дамский угодник! Я просто заговорить с леди Гунхильдр боюсь, а тут еще и танцевать нужно... — Что ты хочешь от меня, Дилюк? — Прервал поток паники младший. — Ты лучше меня находишь общий язык с людьми, лучше знаешь этикет... Помоги мне потренироваться, Кэйа. Я правда, правда не хочу опозорить Джинн... Леди Гунхильдр, да и самого себя тоже. Почему-то это предложение вызвало смех. — Как... Как ты себе это представляешь, Дилюк? Предлагаешь мне притвориться леди Гунхильдр? — Откровенно хохотал Кэйа. — Да. Младший тут же резко перестал смеяться. — Прости, ты сейчас серьёзно? — Тихо переспросил Кэйа. — А почему нет? — Настойчиво продолжил Дилюк. — Мы братья, ничего такого в этом нет. Всё проще простого! — Хорошо, допустим. — Сдался Кэйа. — Только не жалуйся потом. "Выглядит так, будто жаловаться потом будет он сам", подумала про себя монахиня. Они разошлись друг напротив друга. Кэйа издал нерешительное "кхм", и, видимо, мысленно принимая течение дел, проговорил: — Скорее всего, вас сначала официально представят на приеме у магистра. Леди Гунхильдр, то есть я, должна молчать, и изображать тихую деву, поэтому начинать придется тебе. Давай. Дилюк нервно поправил воротник, и, откашлявшись, вежливо поклонился, а затем, глядя прямо в глаза Кэйе, произнес: — Для меня честь встретиться с вами, глубокоуважаемая юная леди Гунхильдр. Кэйа сначала завис, а затем, кротко, подобно молодой девушке, улыбнулся и поклонился следом: — Для меня счастье увидеть вас, глубокоуважаемый молодой господин Рагнвиндр. Когда оба распрямили спины после поклонов, Кэйа позволил себе выйти из образа и продолжить: — ... Да, запомни: она будет двигаться и говорить только после твоих действий и твоих слов. Теперь уходи: вряд ли вас оставят на дружескую беседу, нужно вернуться за стол и сесть подле отца. Леди Гунхильдр, то есть я, тоже сядет к своим родным. Они символически разошлись по разным углам. — Дальше пойдет обычный пир, ничего особенного. В какой-то момент, полагаю, магистр Варка объявит о начале танцев, и тут я предполагаю вот что. Кэйа активно зажестикулировал руками. — Начнут, вероятнее всего, придворные слуги. Они подадут пример, после чего позовут детей присутствующих гостей, то есть нас. И тогда мы встанем друг на против друга в две линии: мужчины напротив женщин. Они снова оказались лицом друг к другу. — Вы с Джинн... Леди Гунхильдр будете первыми. Вероятно, я буду стоять следом, сможешь незаметно подглядывать, если совсем все забудешь. — ... Я не настолько глуп, — пробурчал Дилюк, но возмущаться дальше не стал. — Раз все помнишь, кланяйся, чего стоишь столбом, — не оставил комментарий без внимания Кэйа. Вновь совершив поклоны, оба застыли в немом вопросе: а что дальше? — Дальше... — развивал трудную мысль Кэйа, — дальше будет, наверное, что-то вроде лендлера. Да, это подходит больше всего. — Ты уверен? — нахмурился Дилюк. — Не хмурься, нельзя. Это невежливо, — отрезал младший, и сам натянул улыбку, — начинай. Подходи и протягивай руку. Ты же помнишь лендлер? — Помню, помню, не беси меня. — Раздражённо отмахнулся Дилюк, но улыбку тоже натянул. Танец начался со скрипом. Их ладони соприкоснулись, они начали двигаться по кругу, но без особого успеха: Кэйа шел плавно, с более медленным темпом, а Дилюк торопился, да к тому же вечно метал глаза в пол. Младшему это порядком надоело. — Дилюк, если ты будешь так себя вести, леди Гунхильдр подумает, что ты блаженный. — Ты!.. — Соберись с духом. Ты же... Ты же Дилюк. Дилюк Рагнвиндр, лучший и самый молодой рыцарь нашего ордена. Умный, красивый, добрый, веселый, да почему я вообще должен об этом говорить?! — сорвался Кэйа. Его щеки покрылись пунцом. Дилюк широко распахнул глаза. — Да... — пробормотал он, — я переборщил с волнением. Прости. — Забудь, — почему-то отвернулся Кэйа, — надо довести танец до конца. Давай сделаем так... Кэйа начал что-то напевать. Розария, которая много раз присутствовала на пении церковного хора, отметила, что у юноши прекрасный слух и способности: сразу же появился ритм, да и голос его был приятен. Танец тоже пошел легче: с появлением мелодии Дилюк смог сосредоточиться, и вспомнить движения, на которых запинался до этого. Когда танец уже должен был завершиться, Кэйа остановился, перестав петь. — Все, устал. Так... Кхм, здесь леди Гунхильдр должна подойти к тебе после очередной замены, и танец будете заканчивать... Внезапно он запнулся о собственные мысли, перестав говорить что-либо. Причиной тому стал Дилюк, который внезапно подошёл к нему со спины, и обнял, положа голову на плечо. — Ты... Ты что делаешь? — спросил своего "брата" Кэйа. На лице Дилюка вдруг появилось очень сложное выражение. Он всматривался в спину Кэйи, будто мог там увидеть инструкцию к дальнейшим действиям... И, конечно, у него ничего не вышло. — Дилюк, — донёсся вдруг до него шёпот, — завтра твой день. И завтра ты будешь великолепен, как и леди Гунхильдр. Но... Было видно, как сильно напряглись плечи юноши. Голос его дрогнул. — Даже тебе не позволено знать все. — Даже если я готов услышать? Розария отчаянно зажмурилась. Она не знала всей предыстории, и, вообще-то, не хотела её знать. Она не поняла, в какой момент простая тренировка перешла в разговор о том, что нельзя было слышать посторонним. Но почему-то именно ей выпала честь услышать, как Дилюк, голосом, полным печали, добавляет: — Я уверен, что мы разделяем одни и те же мысли, Кэйа. Тебе нет нужды скрывать от меня то, что тебя гложет. — ... Я не хочу, чтобы твоя жизнь превращалась в ад. Это означало "я буду молчать до последнего". Больше никто из них ничего не говорил. Через какое-то время снизу донесся женский голос: — Мастер Дилюк, мастер Кэйа! Собирайтесь, лошади уже приготовлены! Юноши тут же отошли друг от друга. — Аделинда зовет... — будто зачарованный, констатировал Кэйа. — Да... — отмер Дилюк, и подошел к столу, забрать лампу. Но почему-то задержался, не решаясь оборачиваться назад. Кэйа, уже собиравшийся выходить, тихо поторопил его: — Ты идешь? — Завтра ведь в свет выходит и младшая леди Гунхильдр, дева Барбара. — А? – непонимающе переспросил Кэйа. — И... Что? — Ничего. Просто подумал, что тебе стоит знать о том, что отец уже подписал твою помолвку с ней. Послышался сдавленный вдох, но ничего более. Кэйа молчал. — Вам обоим должны были сказать завтра. Но... Да, Кэйа, об этом я и говорю. Ты бледный, как полотно. Розария не видела, но, кажется, на выходе Дилюк похлопал своего "брата" по плечу. — Постарайся завтра сделать более... Дружелюбное выражение лица. Когда они наконец удалились, Розария поняла, что ее пальцы холодные, как лёд. Это была ее последняя вылазка в город.

***

Спустя год, в один прекрасный день, в монастыре воцарилось необычайное возбуждение. Розария, что все дни проводила в своей келье, по вечерам выбираясь исключительно ради тренировок брата, тоже решила посмотреть, что происходит. Каково было её удивление, когда она увидела Барбару. Барбару Гунхильдр, которой должно было скоро исполниться шестнадцать лет. Настоятельница, которая приходилась ей то ли тётей, то ли бабушкой, ласково погладила девушку по голове и провозгласила: — Отныне в нашей обители будет нести служение Господу наша новая сестра, Барбара. Пожалуйста, любите и защищайте это доброе дитя, что пришла сюда по зову своего благочестивого сердца. "Помолвка накрылась? Это не причина... Почему она здесь?" — задумалась Розария, спрятавшись в тени книжных стеллажей. А Барбара, совершенно очаровательно и скромно улыбнувшись, заговорила своим нежным и мягким голосом: — Я здесь для того, чтобы молиться за счастье моей семьи, моих близких, за весь орден Фавониуса и народ Мондштадта. Я надеюсь, что мои молитвы помогут невинным душам, чьи жизни были отняты страшными событиями этого года, и отвратят зло от наших домов. Я буду молиться, — голос Барбары слегка дрогнул, — чтобы никому больше не пришлось терять тех, чей век ещё не был прожит. Совсем скоро Барбара получила заказ. От некоего "господина Альбериха", что пожелал, по всей видимости, остаться инкогнито. Он заказал длинное полотно, гобелен о жизни Дилюка Рагнвиндра, который трагически погиб в собственный день рождения. Барбара день и ночь вышивала, не выходя из своей кельи: нередко она плакала, когда вышивала что-то особенное. Заказчик не постеснялся на подробности: описывал сцены из раннего детства, где юный Дилюк со своим братом топтали фамильные виноградники, или сцену посвящения Дилюка в рыцари, где детально была расписана одежда мастера; от того, как были завязаны волосы, до того, сколько пуговиц было на сюртуке. Розария, то ли из любопытства, то ли из легкого сочувствия, стала заглядывать к ней в келью — приносила еду. Ради Барбары она даже вновь стала выходить в город: только мяса и специй стала брать больше, а сладостей — меньше. Барбара с тихой благодарностью принимала запрещённые в монастыре блюда, и продолжала вышивать. Сладости же доставались исключительно Венти, который, в свою очередь, был страшно рад, что сестра вновь стала приносить вкусности. В один вечер Розария обнаружила Барбару, спящую прямо на стуле, где вышивала. Гобелен вывалился у нее из рук, игла упала на пол, а сама девушка выглядела измождённой. Неизвестно, что толкнуло Розарию, но, поскрипев зубами, она уложила Барбару на кровать, и сама заняла её место. Она давно догадалась, кто был заказчиком гобелена, но молчала: в конце концов, посторонним не стоит вмешиваться в чужие дела. Но чувство вины за подслушанное и осознание за увиденное делали своё дело. "Ты ведь так и дал ему умереть без знания правды". Это неожиданно гложило её, поэтому Розария, вопреки своим принципам, решила восстановить справедливость своим способом. Спустя несколько часов на полотне появилось изображение юношей, танцующих со счастливыми улыбками на их лицах. И это изображение стало последним.

***

— ... Так, принято считать, что гобелен Барбары был закончен другим человеком, и также тайно передан им же заказчику раньше срока. Неизвестно, кто так желал, чтобы у полотна был иной конец, но это сработало: вышивку не распустили, а сохранили такой до наших дней. Пока призрачный аристократ водил пальцами по гобелену, Кэйа глубоко задумался. Дилюк объяснил каждую сцену на полотне: это были и моменты славы, и бытовые случаи. Всё настолько подробно, что сомнений не оставалось: это было его собственное жизнеописание. Вот только, ведя рассказ, Дилюк намеренно избегал одного единственного имени, которое, если подумать, было чрезвычайно важным и для истории, и для него самого. Как же звали младшего из братьев Рагнвиндр? И кем был тот неизвестный, что заказал гобелен? И кем, если не Барбара, была монахиня, что намеренно изменила концовку и даже нашла заказчика, чтобы отдать ему свой вариант гобелена? Кэйа не был уверен, захочет ли Дилюк говорить об этом. Едва он собрался с духом, чтобы заговорить о младшем Рагнвиндре и таинственном заказчике, как раздался звон дверного звонка и и пронзительное детское: — Братик Кэйа!!! Мы приехали!!! Дилюк недоуменно поднял брови. Кэйа стушевался и хлопнул себя по лбу: — Прости, я совсем забыл тебя предупредить: ко мне на пару дней приехала моя тётя со своей дочерью. Алиса - очень милая женщина: можешь спуститься и понаблюдать за ними незаметно. Когда Альберих открыл дверь, на него набросилась девчушка лет пяти. — БРАТИ-И-ИК! Я СОСКУЧИЛАСЬ! — Кли! — сжал её в объятиях Кэйа, — а я то как скучал. Вы с мамой все по миру путешествуете, мне вас и поймать-то некогда. — Я привезла тебе суневир! — гордо похвасталась девочка, на что Кэйа посмеялся: — Ты хотела сказать - сувенир? — Ой, да! Мама, дай мне мой рюкзачок, я должна достать су... Сувенир Кэйе! Наконец Альбериху дали встретиться взглядом с Алисой, что стояла чуть поодаль. — Кли, — улыбнулась та, — не торопись, собьёшь Кэйю с ног. Кто же так приветствует? И сама ринулась обнимать только успевшего вздохнуть юношу. — Боже, как давно я тебя не видела! Как повзрослел, как похорошел... Давай скорее в дом, я доставку заказала, сейчас устроим пир, да, крошка? — Да! — с энтузиазмом отозвалась Кли, — мы будем праздновать пе-ре-езд! Весёлая компания ввалилась в дом, и только Кэйа хотел было начать экскурсию, как вдруг до него донёсся удивлённый голос Кли: — А это кто? И почему он прозрачный? Казалось, душа Альбериха покинула тело. С застывшей улыбкой он обернулся, и увидел прямо перед собой Дилюка. Тот, впрочем, выглядел не менее, если не более удивлённым. Даже пораженным. — Госпожа Алиса?