Сорняки и картошка

      Июль. На улице духота. Уже которую неделю столбик термометра не опускается ниже плюс двадцати пяти градусов, а сельский магазинчик не первый день колотит состояние на продаже мороженного. Юрка, признаться, грешным делом подбивал Костю на воровство, потому как ценник там загнули выше облаков. Ну куда к богу маленький вафельный стаканчик за сто пятьдесят рублей! Грабёж!       —Армагедон какой-то... — Костя разгибает затекшую спину и выбрасывает очередной пучок травы в ведро.       —Хуже, Кость, — Юра сгибается, пытаясь размять поясницу. Вот черт их дёрнул в такую жару рвануть на дачу. Сидели в уютной прохладной квартирке, наслаждались ничегонеделанием весь июнь. А ведь как хорошо было: переваливаешься с бока на бок, лениво потягиваешься и главное: никуда не торопишься. Работа оставила их стоило начаться заслуженному отпуску. Отгулять его захотелось на природе. Чтоб птички над головой, чистый воздух вдали от излюбленных Татищевских заводов. Природа здесь, конечно, была. Только любоваться ей приходилось, стоя раком и дергая траву.       —Зато на солнышке хотя бы загорим. Ты, вон, бледный какой, — Костя, очевидно, умудрился где-то подцепить приславутый оптимизм, которым все никак не мог заразиться Юра. Хоть и желал от всего сердца получить заряд ненормального позитива на прополку нескольких соток огорода.       —Ага, Катюш, загорим. Тебя хотя бы солнце в уголь не превратит. Я скорее всего вперёд ногами домой вернусь... — Юра поднял руку. Спину ощутимо жгло, а красные следы на плечах подтверждали слова Татищева. Плечи покрылись тёмными красными пятнами и теперь неприятно саднили. Кожа стягивал мышцы, зудела. Наверное, все-таки стоило надеть, что-то более закрытое. Юрка бы так и поступил, но только жара сыграла с ним плохую шутку. В обычной футболке было жарко - пришлось зверским образом выкрасть у Кости парочку маек а-ля "алкоголичка". Удобных, из приятной ткани. Радовало, к тому же, ещё и довольное лицо Уралова: скрыть свой масляной взгляд у него не получалось. Глаза так и бегали от точеных ключиц к покрасневшим плечам. Топили всего Юру в своей нежности и любви.       —Иди в дом, я здесь один закончу. У тебя уже вся спина красная, ещё температура поднимется.       —Ну да, а потом тебя откачивать? Нет уж. Раз взялись вместе за эту картошку, то и помирать вместе потом будем, — насчёт Уралова Юрка сомневался. Навряд ли такого мужчину срубит горячее солнце. Юра же был из числа тех, кто не особо любят жару и солнце. Лето для него было мучительным временем, когда бледная кожа покрывается покраснениями: Татищев обгорал, стоило ему показаться на улице. Бывало даже доходило до вздутых пузырей на коже, которые позже воспалялись и ныли.       —Пусть выживет хотя бы один из нас. Иди домой, — Костя настаивал на своём. Сил не было уже смотреть на то, как Татищев буквально плавится под солнцем. —Юра...       —Да у нас с тобой тут ещё пол огорода картошки. Вот сожрут тебя колорадские жуки, что тогда делать буду? — Взгляд у Татищева какой-то даже слишком серьёзный. Брови тёмной полосой съехали к переносице, чёрные волосы поднялись на дыбы ежиком. Смешно топорщились, сметая всю напыщенность Челябинска.       —Юра, плохо будет.       —Блять, ну будет и будет. Давай, быстрей закончим - пойдём пельмени есть, — Татищев умел добиваться своего упрямством. Косте только и оставалось тяжело вздохнуть, продолжая дёргать траву.       Сорняков оказалось слишком много для двух человек. Казалось, что их становится только больше. Выдергиваешь один и на его месте тут же появляются два. В какой-то момент перестаёшь даже различать, что именно выдергиваешь. Юра пару раз путал кустик картошки с разросшимися сорняками. Пулял вырванный клубень со всего размах в железное ведро, тихо матерился, а после ловил на себе недовольный взгляд. Нет, все такой же масляной, влюблённый, но недовольный тем, что Юра совершенно его не слушает. Татищев знал, что потом сляжете с температурой и резкой болью во всей спине, но оставить все на одного Уралова он не мог. Совесть не позволяла.

***

      Шершавые широкие ладони проходятся по лопаткам. Скользят вдоль поясницы, оглаживая каждый выступающий позвонок. Аккуратно, чуть надавливая на раскрасневшуюся спину. Холодок бежит по воспаленной коже, заставляя расслабить затекшие мышцы.       —Катюш... — Юра довольно мычит, утыкаясь лицом в складки одеяла. —У тебя охуенные руки.       Руки Кости, по скромному мнению Юры, были чем-то невероятным. Сильные ладони вызывали табун мурашек стоило Косте дотронуться до чувствительной кожи. Легкого касания было достаточно, чтобы вечно хмурый Татищев как самый ласковый кот начинал ластиться и укладываться на грудь Кости. В такие моменты вся напыщенная суровость Челябинска пропадала, уступая место взаимной любви и нежности.       Юра довольно сопит, ощущая холодок сметаны на спине: старый дедовский способ ещё ни разу не подводил.       —Кость, ты там в кураж вошёл? — новая порция белой жижи падает на спину. Похоже, что Уралов все же решил измазать всего Юру, чтоб наверняка спали следы солнечных ожогов. —Оставь хоть чуть-чуть! Ты с чем пельмени будешь жрать?       —Не переживай, если что с тебя слизывать буду, — Костя отвечает, как не в чем не бывало. Покрепче усаживается на Юру, начиная сильнее надавливать на чужую спину.       —Что? — Татищев, до сих пор непривыкший к подобным фразам от Уралова, сначала сдвигает брови к переносите и сжимает губы в тонкую полоску. Не потому что недоволен, а как раз наоборот: хочется показать, что каждое слово, сказанное Костей, отдаётся где-то глубоко внутри, застявляя задуматься.       В глазах пляшут огоньки, чёрные короткие пряди смешно взлохматились, топорщились в разные стороны, а на губах теперь играет нежная улыбка мол, делай, что хочешь.       Костя сначала любуется.       Осматривает прямой нос, шрам над глазом, из-за которого тёмная бровь поделена на два, на слегка подрагивающие ресницы в лучах закатного солнышка. Глаза блестят каким-то живым блеском, что так красиво ложится на чёрный цвет. Взгляд скользит на шею, опускаясь все ниже к загривку - единственное место, нетронутое сметаной. Здесь виднелась парочка родинок, которые для себя, сам Костя, соединял в созвездия. Выводил различные формы и целовал. Нежно, трепетно также как и сейчас.       Он едва касается одного участка кожи, как тут же переходит к другому, зацеловывая весь загривок. Короткие чёрные как смоль пряди щекотят нос и Костя готов взвыть от переполняющих грудь чувств. Этот запах, дыхание, кожа, даже этот шрамик в уголке брови - всё было частью одного большого произведения искусства по имени Юра Татищев, которое Костя самым бесчеловечным образом выкрал. Выкрал от надоедливых людей и всех тех, кто хотя бы мысленно посягал на его счастье в лице Татищева.       Костя выцеловывает шею, прислушиваясь к каждому новому вздоху под собой. Тяжёлое дыхание почти кричит о том, что останавливаться теперь никак нельзя.       Костя и не собирается. Наклоняется чуть ниже, к плечам, покрытым белым тонким слоем сметаны и проводит языком по пышущей жаром коже. Сначала медленно, на пробу, несмело. Проходится от одного плеча до другого, довольно улыбаясь: понравилась реакция Татищева.       —Ох... Костя, — тихо шепчет Юра, снова утыкаясь красным лицом в складки одеяла и подушку. Мочки ушей налились ярким бордовым цветом, а в районе сердца что-то слишком сильно пышет жаром, что отдаёт сильным разрядом в голову. Кажется, температура все же поднялась...       —Всё, Юр, пошли.       —Куда?! — Татищев приподнимается на руках, оборачиваясь назад, туда, где ещё пару секунд назад сидел Костя и массировал худощавую спину. Вот кто так делает? Кто?!       —Пельмени варить, куда. Помнится, что именно ты желал трапезничать.       —Ну, Костя!       Уралов сбегает на кухню от разъяренного Татищева. Ставит кастрюлю на плиту и что-то воркует над варящимися в ней пельменями. С умным видом рассматривает специи, лавровые листы, пока Юра усаживается на стул где-то позади Кости.       На фоне маячат звуки телевизора. Солнце садится и завершает очередной день, проведённый вместе. Очередной день полный касаний и чувств.       Да и других просто не может быть, пока Костя рядом, пока на плите выкипают пельмени...