В новогодние праздники всегда пахло чем-то странным.

В новогодние праздники всегда пахло чем-то странным. Возможно, именно такой сказки заслужили люди в этом году. В каждом году. Когда доставали старый потрёпанный чемодан с елочными украшениями пахло сыростью. Его хранили на холодной веранде далеко в углу. За это время он успевал покрыться пылью и лёгким налетом. Ближе к зиме его слегка схватывало морозом и будучи занесенным в дом, он смердел так, что давало в голову. Благо, пока вешали старые ещё с советских времён игрушки и мишуру, запах от них выветривался. Но вот маленькая ёлочка на табуретке ещё долго пахла пластиком, натуральную не брали – было слишком дорого. Взрослые сидели за большим столом, уплетали еду за обе щеки, все что успели приготовить до одиннадцати. А поодаль ставили детский стол, тут было поскромнее. За столом детским сидел Ваня. И так ему это осточертело. Еле умещаясь в детские размеры и детскую компанию, он то и дело поглядывал на взрослых. С той стороны шел дух спиртного: домашняя самогонка, настоечка от соседа или что-то не лихо дорогое из магазина. Женщины по обычаю пили что-то более элегантное, то, что откладывалось исключительно на праздники большие: вино, шампанское, но и не боялись пригубить что похлеще. В пузатом телевизоре шли старые фильмы, а потом главное морщинистое лицо. Куранты, крики, поздравления. Спирт на салаты, мясо в куски, жир по пальцам. Вспоминали всех и каждого: живого, мертвого, не родившегося и запланированного. Сплетни вертелись на языке как что-то сладкое, вкусное, хотелось обглодать каждую её часть, не оставив ни одной капли. Ваня смотрел на детей, дети на Ваню. Было здесь что-то не правильное, они казалось о чем-то с ним говорили, но он не понимал. Не понимал и всё. Женщина, что вечно ходила в кухню, чтобы подлить кипятка в заварник, останавливалась у него, задевая его животом. Гладила его по голове, хлопая по плечу, как маленького ей-богу. Спрашивала у него что-то, но он не понимал, не понимал и того, о чем говорили за взрослым столом. Не понимал и всё. Казалось бы, может нужен отдельный стол? Для тех, кто не понимает, но вероятно если бы он был, он был бы ещё более скудный и одинокий. Ваня сменил позу, колени упирались в ножки столика, локти не вмещались и приходилось опускать руки. Дети сидели по бокам от него. Еда в их тарелках как-то смещалась на их одежды, кто-то разлил сок, кто-то взбудоражил скатерть. Один из ребят все долго смотрел на него. - Дядя Ваня, а у вас усы седеют. - Разве? Ваня посмотрел в свою чашку чая, пытаясь разглядеть отражение, он не мог припомнить, чтобы у него были усы. Разве он настолько старый? Как бы он не разглядывал, ничего не вышло. Не было ничего. Не было усов, и его не было: ни лица, ни головы. Женщина вновь задела его животом хлопая по плечу. - Пойдем Ванечка, давай, поздравляй с праздником. Ванечку вывели в середину комнаты, лицом к большому столу. Красные морды смеялись, что-то обсуждая, с лёгким вздохом наконец заметили его, ожидая слов поздравления. Он почувствовал подбадривающий легкий хлопок по спине и нервно прикусил губу. - Ну, давай, все ждут. Ваня выдавил из себя пару слов, и почему-то голос его так сдавился, что стал похож на девчачий. Но все казалось, шло правильно, взрослые заулыбались, подняли руки с рюмками, чтобы чокнуться. Странно, такие они большие по сравнению с ним, такие высокие, что не привычно. - Ай да молодец, мужик растет! - Ну сказал то как, Ванюша, не переплюнешь! - Ну не нарадуюсь им, вот уж и говорить научился, с ходунков встал. Ваня замялся. Такой ли уж он юный? Хотел было спросить у всех здесь присутствующих, но другим видимо было не интересно. Никто его не услышал. Ваня просидел за детским столом ещё пару минут, пока дяденьки не встали, желая сделать перекур. Он выждал ещё пару секунд и поплелся за ними. Накинув курточку, толкнул выходную дверь на веранду. Его обдало морозом и кое-чем ещё. С выходной двери отчётливо пахло сигаретами. Верно, выйдя из веранды Ваню встретили мужики. В рабочих куртках, с шапками набекрень, их лица слегка закрыты молочным дымом и ярко видны лишь тлеющие концы курева. Бубнеж оттуда, сверху, опять был неразборчив, пока один из них не опустил голову к Ваньке. - Ванька, а Ванька. Ты никогда не кури, уяснил? Это дело гиблое... Прогремел обкуренный мужской голос. Тут же Ваня почувствовал как ему в губы просунули сигарету. Руки того мужчины с душком: что-то вроде бензина и семечек, не считая перегарного "амбре". Перед лицом вспыхнула зажигалка и горло со вздохом заполнилось дымом. Ваня закалялся и сигарета упала на заледеневший бетон, прямо под ноги. Мужики засмеялись. - Ну ты даёшь, Иван Иваныч. Вот ты всегда таким был, эх... Вот и думай теперь, каким таким? А ведь и не скажут. Ваня глядел на них, глядел, да пошел дале. Вышел за ворота двора, улица пустая, темная. Лишь несколько фонарных столбов освещают завалившиеся заборчики соседских домов. Тишина настолько ясная, что кажется можно услышать, как каждая пушистая снежинка ложиться друг на друга. Причел значит, на низенькую скамью. Сам когда-то мастерил, а время не пожалело бревна. Тут места было вдоволь, на пустом пространстве-то. Никто не болтает, ни о чем не спрашивает, перед лицом не мелькает. Вздохнул, ссутулился, шмыгнул носом и так обидно стало, до боли. Слезы скатились по морщинам, к подбородку и упали в снег, плавя снежную дорожку. - Вы простите меня дурного... Рука растёрла кожу лица, стало холодно. Тишина улицы забрала с собой слова. Но в итоге, вероятно, вернёт их в следующем году, как делала это всегда. В новогодние праздники всегда пахло чем-то странным и эти не стали исключением. Странно, что в такую морозную ночь можно было услышать ясный аромат свежей травы, сырой земли и почему-то рыбы. Ване захотелось весны. Да, это было бы чудесно.