О неожиданных подарках

      Поддаться Хаусу, которого в отдельные — особенные — моменты Уилсон находил очаровательным, оказалось слишком легко. Поэтому, отправив накорябанную записку в мусорное ведро, — кто бы мог подумать, что Хаус был романтиком (конечно же, в собственной неповторимой манере), — Уилсон, улыбнувшись, зарылся носом в бумаги.       Поскольку большая часть дня прошла вполне сносно, чувствовал он себя отлично — признаваться в том, что причиной его хорошего настроения стал Хаус, Уилсон отказывался даже самому себе. Вчитываясь в написанное, по крайней мере, искренне стараясь, он предвкушал вечер — если Хаус прибегнул к записке, должно быть, он решил устроить что-то грандиозное — что-то, что обязательно пленит и очарует его.       Уилсон допускал, что строить предположения о том, куда они пойдут, как минимум, глупо — за десять лет ему ещё ни разу не удалось предугадать действия Хауса относительно себя. В конце концов, Хаус вполне мог забыть о празднике. Они не строили планов и не обсуждали этот день, вполне возможно, что у Грега он вылетел из головы, несмотря на то, что сегодняшнее число было обведено красным в календаре — Уилсон отмечал каждый праздник в самом начале года.       Поэтому Уилсон с прежним пылом уткнулся в бумаги, стараясь не тешить себя тщетной надеждой — правда, не разбирая в написанном ни слова. Он рассеянно заключил, что всему виной был почерк заполнявшего документы.       Уилсон устало закинул руки за голову — не стоило позволять столь привлекательной мысли пустить корни в голове. В конечном счёте, Хаус был Хаусом, и за это Уилсон его и любил, хотя он — невыносимый и очаровательный Хаус — и старался с завидной регулярностью всё перевернуть с ног на голову.       Уилсон ослабил галстук на шее и, вздохнув, зарылся пальцами в волосы. Хаус обязательно бы посмеялся над ним, застав его сейчас — он понимал, что ведёт себя глупо, но ничего со своей наивностью поделать не мог. Уилсон бросил взгляд на часы, которые показывали, что до конца рабочего дня осталось всего два часа, по прошествии которых он сможет утолить любопытство.       Уилсон размял шею и, решив скоротать время за кофе, направился в столовую, выбрав в качестве более длинного пути лестницу, чтобы обязательно наткнуться на кого-нибудь, кто смог бы его отвлечь. К сожалению, разговор ни с кем из встретившихся ему на пути людей завязать не удалось — он хотел расспросить Кэмерон, с которой столкнулся в пролёте, но она, тихо извинившись, даже не подняла взгляд от карточки пациента, которую держала в руке.       В кафетерии Уилсон наткнулся на Кадди, которая пригласила его присоединиться. Обогнув несколько столиков, он подошёл к ней и замер с перекинутой через скамейку ногой.       — Скажи мне, что ты знаешь, что на уме у Хауса, — попросила она.       Уилсон уселся за стол и, нахмурившись, уточнил:       — Что ты имеешь в виду?       — Он ведёт себя слишком хорошо, — Кадди наклонила свой стаканчик и, оценив содержимое, устало вздохнула, — если он собирается что-то выкинуть и ты об этом знаешь, скажи мне.       Уилсон нервно хохотнул и, прожевав кусочек яблока, пожал плечами.       — Я ничего не знаю, — он скуксился, неосознанно повторив выражение лица Кадди, — на самом деле за день я ещё ни разу его не видел.       — Хм? — Кадди отставила пустой стаканчик в сторону. — Вы не пересеклись дома?       Уилсон почувствовал, как румянец, сопровождавшийся слабой дрожью, окрасил его щёки и шею в розовый цвет, — он всегда смущался, когда в разговоре поднимался вопрос их с Хаусом отношений. Он закинул в рот ещё одну дольку яблока и, неловко почесав шею, отрицательно качнул головой.       Кадди задумчиво постучала пальцем по столу.       — Очевидно он что-то задумал, и мне нужно понять что до того, как он сравняет больницу с землёй.       — Может быть, — несмело начал Уилсон, всё ещё не решаясь поднять взгляд, — это никак не связано с больницей.       Кадди, переведя задумчивый взгляд со стен на него — он знал, что она мысленно рассматривала каждый из возможных вариантов, — подалась вперёд и положила руку ему на плечо, скрытое одной рубашкой — позабытый пиджак остался висеть на спинке кресла.       — Ты определённо что-то знаешь, — Кадди поджала губы, — это как-то связано с праздником?       Уилсон прожевал последнюю дольку яблока и, подняв взгляд, качнул головой.       — Я не уверен, — он вздохнул, — но вполне возможно.       — Отлично, — Кадди счастливо хлопнула в ладоши, вернувшись на свою половину стола, — знаешь, Уилсон, думаю, я должна тебе сказать «спасибо».       — За что?       — За то, что сдерживаешь разрушительные наклонности Хауса, — Уилсон хотел было возразить, но Кадди вскинула руку, не дав ему сказать и слова, — не спорь. Ты единственный, с чьим мнением он считается.       Уилсон не успел возразить — Кадди ушла из кафетерия быстрее, чем он нашёлся со словами. Он зарылся пальцами в волосы, что становилось проблемой — от утренней укладки не осталось ровным счётом ничего — и грозило превратиться в отвратительную привычку, и усмехнулся себе под нос.       О боже. Хаус, услышь он этот разговор, точно бы посмеялся над его сентиментальностью.       Он с трудом нашёл в себе силы признаться, что после разговора с Кадди ему полегчало. В конце концов, весь его мир вертелся вокруг Хауса, — после всего произошедшего было бы глупо это отрицать, — и, быть может, вовсе не удивительно то, что они оказались в одной постели.       Уилсон неслышно застонал, ткнувшись носом в ладонь, — весь его мир определённо вращался вокруг Хауса. И как бы он ни старался не думать о нём (не то чтобы сильно), он не мог этого сделать.       Допив кофе в несколько больших глотков, Уилсон вернулся в кабинет. До конца смены осталось всего полчаса, и потому он устроился на диване, подложив под голову руку. Спать ему не хотелось, как и заниматься бумагами — с ними можно будет разобраться и утром, — поэтому, не найдя лучшей альтернативы, он попробовал сосредоточиться на чтении и, отчаявшись прочитать страничку, вернул книгу на полку.       Неловко прошёлся по кабинету и, заметив, что рабочий день вот-вот должен подойти к концу, — должно быть, его метания заняли больше времени, чем он думал, — Уилсон засобирался. В тот же момент дверь его кабинета распахнулась и впустила Хауса, весело отстукивающего дробь тростью.       — Ты уже готов, сладкий? — Уилсон, поморщившись, кивнул. Хаус упорно продолжал перебирать ласковые имена, которые могли бы подойти ему.       — Отлично, малыш, — Хаус подбросил трость и, перехватив её в воздухе, подставил локоть Уилсону, игнорируя его вскинутые брови.       Грег нетерпеливо схватил замершего в нерешительности Уилсона за руку — Бога ради, у него был целый день на раздумья! — и потащил его к лифту, не заставившему себя ждать. Облапав все его самые выдающиеся части: что спереди, что сзади ещё до того, как двери лифта закрылись, Хаус прижался грудью к его спине, замерев в терпеливом ожидании — за руку, от скуки пробравшуюся в передний карман брюк Уилсона и попытавшуюся двинуться дальше, он не отвечал.       — Куда мы поедем? — Уилсон, расслабившись — пожалуй, ожидание занимало его чуть больше, чем он готов был признаться, — вытащил его руку из своих брюк.       — Это сюрприз, — Хаус щёлкнул его по носу, — ты же не хочешь испортить себе всё веселье, правда, кудряшка?       — Кудряшка? — неуверенно повторил Уилсон.       Хаус, пожав плечами, перекинул трость из одной руки в другую и потащил его к мотоциклу, стоило дверям лифта открыться. Он кинул ему шлем — уилсоновский, обляпанный водостойкими наклейками малышки, заглянувшей к нему на плановый осмотр. Уилсон мягко провёл пальцем по одной из наклеек. Пожалуй, Хаус был прав — что уже было нехорошо — в отдельных случаях он был склонен к излишней сентиментальности.       Они добрались до дома без происшествий. Хаус оказался удивительно терпелив и устойчив к «идиотам, ездящим по дорогам». Уилсон устало плюхнулся на диван, стоило им оказаться дома, и, размяв плечи, зевнул.       — Не думай засыпать, лапушка, — Хаус на пробу ткнул в него тростью и скрылся на кухне, загремев посудой.       Уилсон потёр глаза, борясь с навалившейся усталостью. Он стянул с шеи галстук и, положив его на кофейный столик, похлопал себя по щекам, пытаясь прийти в чувство — он не находил себе места целый день, гадая, что придумал Хаус на этот раз. Он не мог заснуть сейчас — в отличие от Хауса, сон вполне себе мог подождать.       Уилсон расстегнул первые две пуговицы рубашки и, пощипав щёки — похлопывания оказались бесполезны, встал с дивана, решив проведать Грега. Правда, Хаус его опередил, чего и стоило ожидать, — он поймал его в дверях с корзинкой для пикника на одной руке и полотенцем и тростью в другой.       Уилсон растерянно замер.       — Голубка?       Уилсон оставил без внимания насмешку в голосе Хауса, искренне поинтересовавшись:       — У нас пикник?       Хаус кивнул и, обхватив его запястье ладонью — это уже у него начинало входить в привычку, не то чтобы Уилсон был против, — потащил его к дивану, с которого Уилсон только что встал. Он поставил плетёную корзину возле ножки дивана, расстелил на кофейном столике покрывало и, нырнув носом в корзину, стал доставать из неё еду.       — Э-э-э… Хаус? — Уилсон, неловко потоптавшись возле дивана, наконец, плюхнулся на него.       — Да, пирожок, пикник будет перед телевизором, потому что я внимательный партнёр, который слушает то, что ты говоришь, — наткнувшись на скептический взгляд Уилсона, Хаус, подумав, исправился, — почти всё. Сегодня по телику будет идти твоё любимое шоу, которое ты, конечно же, хотел бы посмотреть в приятной компании.       Хаус протянул открытую бутылку пива Уилсону в руки.       — Спасибо, а приятная компания успеет до начала?       Хаус ткнул тростью ему под рёбра.       — Цветочек, несмотря на мою к тебе любовь, у тебя нет иммунитета к синякам.       Уилсон тяжело сглотнул и поражённо уставился на него — Хаус не мог сказать первым из них двоих эти слова. Но это он и сделал, в очередной раз лишив Уилсона дара речи — это казалось почти нечестным, что ему так легко удавалось выбить почву у него из-под ног.       Хаус, не отрывая взгляда от экрана, нащупал его бутылку своей и чокнулся, прежде чем сделать глоток:       — И да, с праздником белиберды, Уилсон.