Смерть и кролики.

— Лань Чжань, — вдруг вспомнил Вэй Усянь, лёжа на земле с вьющимися вокруг него кроликами, которых за последнее время наплодилось уж слишком много, хоть никто определенно не был против, — мне говорили, что ты пытался вызвать мою душу с помощью "расспроса" первое время, это правда? Кто и когда ему это говорил, он уточнять не стал, хотя все и так было очевидно. Такие личные (как минимум для самого Ханьгуан-Цзюня) подробности знал только самый близкий ему на свете человек после Вэй Ина. Это было не лучшее время и вспоминать его совсем не хотелось, однако если даже Вэй Усянь, давно отпустивший прошлое и избегающий разговоров о нем и о его смерти, вдруг заговорил об этом, то упускать этот момент никак нельзя. — Мгм, — как всегда коротко мычит Лань Ванцзи, сидящий рядом и метающий взгляд между кроликами и возлюбленным. У Вэй Ина точно не было женщины в прошлой жизни? Ибо это тело, этот некогда Мо Сюаньюй был очень, очень похож на Старейшину Илин. Быть может, это лишь за счёт темной одежды с красными полосами, но волосы точно той же длины, что помнит Лань Чжань, так же небрежно завязаны красной лентой того же самого оттенка, будто одежды их делал на заказ один человек, голос громкий и четкий, с правильной интонацией, которая у новой души в этом теле выходила всегда, тоже похож на голос старого друга 13 лет назад. Лань Чжань знал, уже знал, что в прошлой жизни Вэй Ина украл его первый и, как говорит сам Вэй Усянь, последний поцелуй. Быть женщины, ровно также, как и сына, у него не могло. С одной стороны даже огорчает, но что уж греха таить — ему достаточно Сычжуя, резко оживившегося по приходу второго "отца" и ставшего перенимать привычки того. — Знаешь, я давно хотел извиниться. Это может прозвучать глупо, но ты у меня такой замечательный, Лань Чжань, — за день Вэй Ин мог несколько раз сказать своему мужу какие-то комплименты, а повторить конкретную форму его имени – до сотни, если не приходилось ничего просить способом "Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань!", который всегда работал, но тогда имя могло звучать гораздо больше, однако никто не считал, — а я не отвечал. Наверное, тебя это расстраивало, — парень точно хотел что-то добавить, но вместо этого лишь поднялся и сел. Лань Чжань вспомнил, как ту жалкую картину "первых дней принятия" описывал его брат и точно бы усмехнулся или даже посмеялся от лёгкого абсурда звучания последней фразы, не будь он "эмоциональным бревном", как его часто называли многие за спиной. "Мне было так сложно на тебя смотреть в первое время, Лань Ванцзи. Ты почти не ел и плохо спал, пытаясь достучаться до... (тут определенно должно было быть что-то грубое, но как бы это что-то сильно обидело брата, скажи Лань Хуань так прямо?) Старейшины Илин. Даже однажды порвал две струны на гуцине, что считается практически невозможным без прикладывания огромной силы. Я рад, что ты оправился и..." — так говорил Лань Сичэнь. Да, так плохо было только в самом начале, ибо дальше Лань Чжань смог принять смерть любимого человека и как-никак продолжать его дела — пытаться помочь всем и каждому. Он перенял от возлюбленного не его характер, а скорее его мышление. Невинные не заслуживают наказания за то, что делали не они, будь даже те самые злодеи — их близкие. Но это потом, а вот первое время было просто ужасным. И это ещё мягко сказано, очень мягко сказано, ведь это брат, который прекрасно умеет выбирать подходящие слова в любом разговоре. В то время к Лань Чжаню приходило чувство голода только спустя три дня с момента, когда он последний раз ел. Нет, он не сидел целыми днями и не играл "расспрос", только вечерами, ближе к отбою. Увлекаясь игрой, иногда он мог уснуть на том же месте, полностью доверяясь своему брату в надежде потом не получить. На самом деле, он был не против понести наказание, но только после того, как свяжется с ним с того света. Но ничего не получалось и в конце концов случилось то, что случилось — в порыве не совсем известных ярких эмоций Лань Чжань порвал две струны на своем гуцине. Был бы это обычный инструмент, но нет, ведь это оружие, да не для простых людей. Сломать там струны нужно ещё постараться, причем ой как сильно, ибо даже самым острым предметом их практически невозможно перерезать. Заматывать его раны пришлось также брату, который, к счастью, решил умолчать об этом случае. Много кто мог бы поинтересоваться, что за бинты на столь чистых руках достопочтенного Ханьгуан-Цзюня, но никто не решался, что тоже к лучшему. Совершение невозможного всё-таки несёт за собой последствия — вот они, израненные руки. После этого случая Лань Чжань оставил эту цель — призвать душу Старейшины Илин. Он мог снова попытаться сделать это через месяц, потом через год, через два, а после и вовсе бросил все попытки. Все эти 13 лет его интересовало лишь одно: почему? Почему он не мог призвать его душу? Ходят слухи, что душу его вместе с телом разорвали собственные же мертвецы, но нет, этого не может быть. Хоть где-то что-то должно было остаться, все не может быть так просто. Наконец Лань Ванцзи вернулся в реальность. Окунуться в тех страшных воспоминаниях ощущалось так же, как окунуться в ледяной воде только что из теплой постели. И сейчас ему уж очень захотелось узнать, в чем же в итоге была настоящая причина, но он не знал, как поставить свой вопрос. Нежелание говорить больше трёх слов давало о себе знать и вопрос получился уж слишком простым: — Почему? — Что почему? — ответ последовал сразу же, — почему я извиняюсь? Просто ты такой хороший, ты так хотел меня услышать тогда, было очень несправедливо не отвечать тебе. Я бы даже сказал незаконно расстраивать такого прекрасного человека, как ты, — вместе с приливом откровенности, кажется, на Вэй Ина наплыл ещё и прилив нежности, что тоже редко, однако за такие моменты стоит держаться. Лань Чжань заведомо знал, что Вэй Усянь делал это не специально — не отвечал. Даже помня, что в прошлой жизни Старейшина Илин был полностью убежден, что тот парень в траурных одеждах с вечно одинаковым выражением лица искренне ненавидит его и хочет, чтобы тот понес наказание, Второй Нефрит был уверен, что от этого игнорировать призыв он бы точно не стал. Пусть в нем присутствовали чувство озорства и желание сделать все наперекор всем и всему, но также выделялась и справедливость. Тогда почему же ты не мог ответить, Вэй Ин? Что ж, кажется, все равно придется переступать через себя и говорить больше слов, чем хотелось бы. — Почему ты не отвечал? — Души самоубийц невозможно призвать, — неожиданно уверенно пояснил Вэй Усянь, сразу же меняя свой серьезный настрой на весёлый, ловя ближайшего самого пушистого и белоснежного кролика за уши и усаживая к себе на колени. Повисла мертвая тишина, такая тихая, что слышно было даже дыхание кроликов, которые и сами затихли. Оба человека, казалось, задержали дыхание, а животные перестали копошиться вокруг. — Ты... — все, что смог выдавить из себя Лань Чжань, в надежде, что супруг и без того поймет его слишком очевидный вопрос. — Да, — прервая его раздумья о том, как бы продолжить вопрос, начал Вэй Ин, — ты знаешь, я не люблю мусолить всю эту тему, но я просто не мог не рассказать. Я слишком не хочу от тебя что-то скрывать, поэтому должен признаться хоть в этом. Ты несколько раз спрашивал о моей смерти и да, ты прав, все не так просто, как считается. Какой бы ужасной вещью Тигриная Печать не была, мертвецы не в состоянии без указания броситься на владельца. Я сам им приказал это, — слышно, что слова даются тяжело скорее не потому что неприятно это вспоминать, а потому что так не хочется говорить об этом прямо и открыто, хочется завуалировать и зашифровать сказанное, будто за деревьями, за каждым из них стоит человек и запоминает каждое слово (благо, в Облачных Глубинах запрещено подслушивать). Лань Чжань долго молчал и не знал, что сказать. Смотрел на возлюбленного неотрывно, — отводить взгляд по таким причинам не в его привычке, — пока тот обделял его даже взглядом, отдавая по праву его внимание каким-то кроликам. — Почему? Больно слышать, больно спрашивать. Вопрос до невозможности глупый и смешной, ведь он лучше всех остальных знал историю человека перед ним. Его действия вполне обоснованны и имеют место быть, они скорее даже очевидны, логичны, но вспоминать все это было ужасно грустно. Лань Ванцзи будто сам проживал чужую историю, будто сам совершал то, на что даже ничего похожего в жизни даже не сделал бы. Каждый момент существования Вэй Ина проходил через него и он мечтал бы забрать все эти проблемы из жизни такого прекрасного человека. Пусть лучше он страдает, ведь не будет так плохо, если Вэй Усянь почувствует себя лучше. — Давай без глупых вопросов, — выдыхает Вэй Ин и наконец поднимает взгляд на мужа. Его глаза... Им невозможно противостоять. Они полны грусти и сострадания, хотя выражение лица остаётся неизменным. Каким бы глупым не был вопрос, ответ на него очень важен для задавшего, —ладно, хорошо. Я не знаю, что здесь можно ответить, тут все очевидно, хаха. Вспомни, меня все ненавидели, мною пугали детей, остатки клана Вэнь, с которыми я успел сродниться, уничтожили, даже Цзян Чэн, брат и самый близкий мне тогда человек, возненавидел меня, как бы я не пытался объяснить свои действия. У меня уже не было золотого ядра и кроме как повелевать мертвыми и дудеть прикольные мелодии я ничего не мог, а на хвосте ещё ты, который вечно за мной по пятам, чтобы забрать в Гусу и наказать. Не смотри на меня так, Лань Чжань, я тогда был полным идиотом и считал именно так! Это решение было вполне осознанным и обдуманным, я готов был закончить все это и особо ни о чем не жалел. Но всё-таки я очень рад, что мне дали второй шанс. Лань Чжань не знал, что тут ответить, как вообще на такое реагировать. Ему и правда очень приятно, что Вэй Ин всё-таки решился рассказать ему это, но сочувствие пронизало его тело везде, просочивалось в кости, отдавая по нервам, давая о себе знать. Его переполняли эмоции и... Одна из его главных проблем заключалась в том, что он безэмоциональный не только на людях. Оставшись одному ему также сложно выражать свои чувства и эмоции, тяжело бывает даже их понять. Сколько времени потребовалось на осознание своих чувств к резвому, оптимистичному и до жути справедливому мальчишке? Он просто не знал, как и что чувствовать, его никто не учил. Всему, чему его учили, он следует до сих пор, а как чувствовать любовь, радость, грусть и что делать в такие моменты ему не объяснили и в итоге вышло то, что сейчас шокированно сидит подле любимого человека и совсем не имеет понятия, что ему делать. Иногда он сам удивляется, что в нем можно было полюбить. Не то чтобы он себе не нравится, он просто никакой и сам на себе никогда не зацикливался. Знает, что никакой, кто-то однажды так сказал, вот и запомнил, ведь это то, что идеально описывает его. Как такой громкий человек, никогда не следовавший правилам, мог полюбить такого тихого человека, никогда не нарушающего правила? Хотя такой же вопрос можно задать и в обратную сторону, почему становится понятно, что ответа у обоих не имеется. — Лань Чжань, ну не смотри на меня так, мне становится грустно, когда у тебя такие глазки, — Вэй Усянь вновь отвлекается от чужих глаз, но в этот раз не на животных рядом, а на природу вокруг, лишь бы отвлечься, — давай не будем понапрасну ворошить прошлое? Я рассказал, потому что считаю, что ты должен это знать. Считай, оправдался, хаха. Лань Чжань, это все уже в прошлом, сейчас уже все хорошо. Я здесь, я рядом, живой и невредимый. А этот факт просто... Останется секретом между нами, хорошо? И кроликами. От этих речей Второму Нефриту и правда становится спокойнее и грусть уходит на второй план. Ведь Вэй Ин здесь и он рядом. Лань Ванцзи обнимает мужа, что уже не так свойственно ему. Просто хотелось убедиться, что все это — реальность, что перед ним настоящий некогда Старейшина Илин, хотелось забрать все его проблемы и защитить даже в столь безопасном месте. Вэй Усянь в ответ обнимает и коротко целует в лоб — прямо в лобную ленту, напоминая, что только недавно он был ею связан и все равно никуда не убежал. Напоминая, что все в итоге счастливы. — Хорошо.