Кем мы предназначены быть - Who we're meant to be

      Роббу пять лет, когда он наконец может прочитать свою метку. Имя написано красивыми плавными буквами с дополнительными завитками и двумя тонами цвета: глубоким, чернильно-черным и насыщенным, темно-красным.       У него, конечно, были подозрения по поводу цветов, но, окончательно разобрав буквы, он испытывает немедленное чувство достоинства, которое быстро хоронится под мгновенной скорбью.       Джон проводит по буквам, пока Робб рыдает в своей постели, обнимая Сноу за кожу на худых, выпирающих ребрах и прижимаясь лицом к его бедру.        Он знает, что наличие метки означает, что он и его родственная душа жили в одно и то же время. Но кто не знает судьбу королевской семьи?       Ему пять лет, и его родственная душа мертва.        Робб даже не смог встретиться с ним, потому что Эйгон Таргариен был убит давным-давно, далеко-далеко.       Тем не менее, несмотря на то, как это больно, пальцы Джона, которые бережно обводят чужое имя, заставляют Робба чувствовать себя лучше.       Он вытирает глаза, сильнее сжимает Джона и спрашивает, читал ли тот свое собственное.             Джон вздыхает и проводит рукой по его волосам, нежно гладя его. Это приятно, и Робб закрывает глаза с тихим мычанием.       Джон напоминает ему, что он не достоин метки, что бастарды не заслуживают ее, потому что они неестественны.       Робб напоминает Джону, что к бастардам обращаются, в частности, как «прирожденные», и на том они замолкают.       Роббу восемь лет, когда он начинает подозревать, что у Джона все-таки может быть метка души.       Они играют в Богороще и решают пойти поплавать.       Теон разделся и первым нырнул в теплый бассейн. Робб наполовину раздет, когда видит, как Джон нерешительно играет со своей рубашкой.        Как бы Робб ни дергал его и ни уговаривал, Джон не сдается.       Теон дразнит того из воды:        — Что случилось, Сноу? Боишься, что мы увидим твою неотмеченную кожу? — кричит он.       Робб не считает это очень приятным, но Теон иногда так себя ведет.       Джон смотрит на Теона и стягивает рубашку через голову, чтобы показать ему свою кожу.       Робб не видит метку, но есть что-то еще.        Джон вздрагивает, когда Робб касается ярко-багрового синяка, отскакивает в сторону и чуть не спотыкается о камень.       Он отказывается встречаться глазами с Роббом, а когда еще и утверждает, что его синяки — его личное дело, полностью отрицая, что Робб знает, как Джон их получил, то они начинают драку.       Позже он забирается в кровать Джона с извинениями и прижимается к нему.        Сначала Джон напряжен от боли, но в конце концов согревается в объятиях Робба.       Они засыпают вместе и просыпаются в тепле.       Робб щекочет Джона до тех пор, пока тот не начинает неудержимо хихикать, и ему становится тепло внутри, когда он видит Джона таким счастливым.        Его даже не беспокоит, что позже мать отругает его за то, что он напугал ее, отсутствуя в своей постели.       Им было двенадцать, когда Робб заполз в кровать Джона, чтобы спрятаться от матери.        Джон даже не перевернулся, только спросил:       — Что случилось на этот раз? — донеслось из глубины подушки.       Роббу потребовалось так много времени, чтобы собраться с мыслями, что Джон перевернулся, сонно моргая.       Что-то в том, что он увидел, заставило его приподняться и прижаться ближе, пальцы тянулись к метке души Робба на его рубашке и начинали рассеянно чертить по ней.        Это заставило сердце Старка замирать, а горло сжаться, даже когда его тело расслабилось от знакомого прикосновения.        Он несколько раз моргнул, глядя на потолок, вид которого медленно становился мутным сквозь слезы, собирающиеся в его глазах.       — Мать хочет меня обручить, — выдавливает он из себя и это похоже на удушье.       — С кем? — спрашивает Джон, придвигаясь ближе.       Робб пожимает плечами, закрывая глаза так плотно, как только может.       Слезы все равно бьют из глаз и стекают по щекам.        Они скатываются по его ушам и по шее, медленно и непрерывно.       — Она пытается убедить отца, потому что…       Джон наклоняется и прижимается лбом к виску Робба.       — Потому что твоя родственная душа мертва, — шепотом заканчивает он.       Тот кивает. Уделив минуту тому, чтобы вытереть лицо, он обнимает Джона обеими руками и прижимает лицо к его горлу.       Его брат трет его спину, долгими успокаивающими движениями расслабляя напряженные мышцы. Другая рука прижата к метке Робба, как будто охраняя его сердце.       — Отец не поступил бы с тобой так, — уверяет Джон его тихим рокотом. — Он никогда не заставил бы тебя жениться насильно.       — Но я должен жениться, — напоминает ему Робб. — Я наследник Винтерфелла. Это мой долг.       Джон вздыхает. Он ничего не говорит, вместо этого перекатывается на спину и прижимает Робба к себе.        Их руки обвиваются друг вокруг друга, и Робб кладет голову на грудь Джона.       Звук его сердцебиения такой ровный и уверенный, что он дает Роббу надежду, несмотря ни на что.       Джон всегда заставляет его чувствовать себя лучше. В более угрюмые моменты Робб часто задается вопросом, может ли то, что он чувствует, когда находится с Джоном, когда-нибудь быть чем-то омраченным.       Возможно, думает Робб, если бы его родственная душа была жива, то было бы по-другому.        Но это не так. И Робб никогда не узнает покоя от того, чтобы быть полноценным рядом с кем-то или радости от того, что его любят так бездумно и верно.       Он старается не думать о том, что у Джона, возможно, нет родственной души.       Он знает, что заявления о том, что бастарды не имеют меток, — это просто еще один способ поставить их на место.       Он лично видел по крайней мере трех бастардов с метками.       Он знает, что все это ложь. Тем не менее, Робб не может не думать о том, что если бы у Джона не было метки, то они, по крайней мере, всегда могли бы быть вместе. Никто никогда не смог бы отнять у него Джона.       Это самая утешительная мысль, и что хуже всего, он даже не чувствует вины за то, что так эгоистично желает самого отвратительного ужаса своему любимому брату.       Робб ужасный человек. Но Джон его все равно любит. И этого достаточно.       Когда им исполняется пятнадцать, они впервые в жизни разлучаются.        Все, о чем может думать Робб, это Джон. Как он справляется. Что он делает.       Робб не желает ничего, кроме возможности вернуться домой и снова увидеть своего брата.       Всего лишь месяц. Но к тому времени, как он возвращается домой, наступает ночь, а Джон уже ждет его.        Робб закрывает дверь и забирается в кровать брата с такой поспешностью, что Джон смеется.       — Не могло же быть так плохо в Риверране, — поддразнивает он, пока Робб зарывается поближе, сердце колотится.       — О, Бога ради, заткнись, — отвечает он, обхватывая брата всеми своими конечностями.       Его сердце не успокаивается, а мышцы не расслабляются, пока Джон не начинает обводить его метку души.       — Я скучал по тебе, — признаётся Робб, запутываясь рукой в ​​нелепо вьющихся волосах Джона.       — Я тоже скучал по тебе, — отвечает тот.       Джон прижимается лицом к волосам Робба, и так они остаются вместе до утра.        Робб научился тайком входить и выходить из своей комнаты в максимально оптимальное время, чтобы избежать обнаружения, но когда он выползает из кровати Джона на следующее утро, то обнаруживает, что теряет время, просто наблюдая за тем, как Джон спит.       Он натягивает одеяло, подтыкая меха повыше на плечи Джона, хотя кожа его брата никогда не бывает холодной. Он приглаживает волосы Джона и борется с самим собой.       Все, чего он хочет, это забраться обратно в постель Джона и остаться в его объятиях до конца жизни.       И это его сильно поражает, и все же Робб обнаруживает, что хочет этого так сильно, что ему становится почти невыносимо оказаться от идеи остаться и уйти.       К сожалению, он слишком боится гнева матери и слишком любит своего брата, чтобы рисковать быть пойманным.       Он знает, кого обвинит Кейт, и ему не нравится ставить Джона под ее прицел больше, чем тот обычно подставляется сам.        Робб наклоняется и целует Джона в висок, сохраняя прикосновение его кожи к своим губам до конца дня.       Когда им исполняется семнадцать, Робб понимает, что значит чувствовать, как мир рушится вокруг него, как земля уходит из-под ног, а небо рушится на него.       Но ни Мать, ни Отец не воспрещают ему столь глупого поступка, и Джон собирается уйти, думая, что у него нет своих прав на этот мир и что он не имеет ничего своего.       Но Робб хочет сказать ему, что всë его сердце и душа принадлежат только ему.       Что ему никогда не придется делиться ими ни с кем, потому что родственная душа Робба мертва.       Что он будет верен, предан ему и будет любить его больше всех остальных до самой смерти.        Он хочет сказать ему подождать. Уехать куда-нибудь еще на несколько лет. Но только не идти туда, куда Робб не сможет последовать.       — В следующий раз, когда я тебя увижу, ты будешь весь в черном, — говорит Робб вместо всего того, что вертится на языке        Джон улыбается ему:       — Что же. Это всегда был мой любимый цвет.       — Прощай, Сноу.       — Прощай, Старк.       Руки Робба хватают Джона по собственной воле и тянут его к себе.        Руки обхватывают Сноу в удушающей хватке, на которую тот отвечает столь же яростно.       Если кто-нибудь спросит, то Робб знает, каково это — видеть конец света.        Знает, что даже без клятв Джон мог бы так легко умереть, служа Стене.       Умереть и оставить его совсем одного. Так же, как и его родственная душа.       Он смотрит брату в глаза и чувствует, как тысяча мольб поднимается к его горлу.       Он хочет буйствовать. Хочет кричать. Хочет умолять его не уходить. Должен стиснуть зубы, чтобы сохранить свое горе при себе.       Должен заставить свои ноги двигаться, повернуться спиной, чтобы не видеть, как Джон на самом деле не хочет уходить.             Поэтому ему не нужно признавать, что он, вероятно, мог бы заставить его остаться, если бы просто сказал ему правду.       Джон был всем его сердцем.       Если бы Робб когда-нибудь мог представить, что его родственная душа жива, он не подумал бы, что сможет любить её больше, чем любил Джона.       Прощаться кажется смертью.       Но он все равно это делает.       Робб никогда не просил ничего из того, что ему дала жизнь. Он не хотел короны. Не хотел получать почести за то, что отомстил Ланнистерам.        Если бы его родственная душа была жива, Робб бы оказался на троне. Он находит странным иметь трон без него.       Конечно, у Севера на самом деле нет трона. Это не делает тяжесть короны легче. Север свободен, и они пролили больше крови, чем он когда-либо сможет признать — даже самому себе.       Впервые за триста лет Север такой, каким был. Робб ненавидит каждый момент этого.       Он вернул себе семью, но войны взяли свое.        Санса не выйдет замуж. Она пугается неожиданных прикосновений и носит столько же черного, как любой брат Ночного Дозора.        Иногда Робб задается вопросом, если бы она была мужчиной, пошла бы она к стене? Вернулась бы?       Могла бы она найти счастье на краю света с Джоном?       Робб знает, что могла бы.       Арья холодна и отстранена. Она больше не тот счастливый, доверчивый ребенок, который много лет назад уезжал с Отцом.        Теперь в ней есть тьма, глубокое, личное, такое пространство, где она прячется и куда никому не позволяет проникнуть внутрь.       На ее руках кровь. Она не стесняется и не раскаивается в этом. Она носит свои кровавые метки как знаки чести.       Если Арья далека от своей прошлой версии, то Бран может быть на другом конце планеты.        Он тих, как никогда, и когда говорит, то всегда загадками.        Рикон такой же, как был и в то же время другой.       Каким-то образом он более дикий и в то же время более сосредоточенный, чем когда-либо прежде.       Они странная, несочетаемая группа.        Робб знает, что они все изменились, но как бы он ни хотел, он не может возродине ту счастливую семью, которой они когда-то были.       Кейт перестала пытаться достучаться до них с той яростью, на которую она всегда полагалась.       Это больше не работает, и они больше не принимают ее попыток контролировать их.        Робб уважает их силу, оплакивая отношения, которые они все когда-то разделяли. Но он ничего не может сделать.              Робб часто думает, что они так сломаны, потому что они не завершены. Они не были завершены годами. Они не будут завершены, пока Джон не вернется.       Робб думает написать Ночной Дозор и приказать Джону вернуться домой.       Его брат — Лорд-Командующий, но Робб — Король Севера.       Ему нравится думать, что Джон не откажет ему. Но он никогда не пишет. Он знает, что есть только одна вещь, которой он действительно боится сейчас, и он слишком труслив, чтобы рисковать своим сердцем.       Они получают ворона с Драконьего Камня, но Робб усвоил урок.       Поездка на юг никогда не заканчивается хорошо для членов его семьи, и они не вернутся.       Он не едет на Драконий Камень. Не договаривается с Королевой Драконов.       Обнаруживает себя необъяснимо злым из-за того, что она жива, а его родственная душа — нет.       Робб не может — даже ради своей родственной души — поддержать последнего живого Таргариена. Не после всего, что он потерял.       Проходят недели. Север остается таким же, каким был всегда.       До того дня, когда тени драконов поглощают своими тушами всю сельскую местность.       Робб созывает свои знамена и ждет с армией, которую, как он знает, он проиграет в этой битве.        Он не знает, выживет ли хоть кто-то.       Робб не знает, как сражаться с драконами.       Он не знает удастся и придется ли преклонить колено, чтобы его народ жил, как это сделал его предок много лет назад.       Грохот тысяч копыт и ритмичный топот огромной армии, марширующей через весь Север, разносятся эхом вокруг них.       Бран говорит ему, что ему не о чем беспокоиться.       Арья уверяет его, что они не позволят Винтерфеллу снова пасть.       Рикон пугает его до смерти, исчезая на целых три дня в секретной разведывательной миссии, которая только вселяет еще больше страха в сердца его людей, когда он сообщает о том, что увидел.       Робб стоит снаружи Винтерфелла. Серый Ветер рядом с ним. Его армия за его спиной.        Он носит свою корону и свой меч, но в своем сердце он знает, что сегодня он их потеряет. Если он выживет, решает Робб, то поскачет к стене.       Он не собирается бросать свою семью или свой народ, но ведь это не будет отказом от ответственности, если он отдаст свою жизнь служению, чтобы никто из них не был привлечен к ответственности за его грехи.       И он, наконец, снова увидит Джона. Его сердце становится менее тяжелым при этой мысли.       Робб обнаруживает, что на самом деле с нетерпением ждет капитуляции. Чтобы положить свой меч к ногам Королевы Драконов, вручить ей свою корону и облачиться в черное.       Робб наблюдает за приближением драконов и чувствует, как у него перехватывает дыхание.       Никогда ему не доводилось видеть более могущественного и впечатляющего животного за всю свою жизнь.       Словно услышав его мысли, Серый Ветер шевелится рядом с ним с низким рычанием.       Робб смеётся про себя и тянется, чтобы почесать за ухом.       В один момент Серый Ветер рядом с ним, а в следующий он бросается вперед.        Лето и Лохматый Пес бегут за ним.       Робб хочет закричать, чтобы позвать их обратно. Надеется, что их не убьют люди Королевы Драконов.       Что Север не будет нести ответственность за начало атаки, которое была предпринято совершенно независимо небольшой стаей лютоволков.       Как раз когда Робб отчаивается, что все кончено, они останавливаются и танцуют в кругу.       Круг из носов, волчьих лап и покачивающихся хвостов. Круг из четырех лютоволков.        Робб чувствует, как его дух воспаряет. Потому что это Призрак там, с ними.        То, что он считал выдающимся обвинением, практически самовольном объявлением войны со стороны лютоволков, было просто их действием в соответствии с желанием, которое они все чувствовали в течение некоторого времени.       Робб знает, что то, что он заметил Призрака значит, что есть еще кое-кто; он осматривает окрестности в поисках Джона.       Робб почти не смотрит, как драконы ревут, но дрожь земли, когда они приземляются, заслуживает должного внимания.       Робб думал, что его встретит фигура женщины со светлыми волосами и безошибочно узнаваемыми глазами. Он ожидал королеву Таргариенов.       Но всадник Зеленого Дракона, который сейчас смотрит на них, когда тот опускает плечи, чтобы помочь своему всаднику, весь в черном.       Тот стоит на снегу, поднимает руку и гладит морду Дракона. Тот издает звук, похожий на кошачий, если бы кошки были размером с корабли.        Мужчина хихикает, нежно похлопывая его, и все существо Робба замирает на месте.       Он знает этот звук. Он слышал его только во сне, который преследует его уже много лет.       — Джон? — слышит он зов Арьи. Мужчина оборачивается, и Арья бежит к нему с радостным криком:       — Джон!       Джон готов к такой реакции. Он подхватывает ее, кружит и держит так крепко, что Робб чувствует, как сжимается его собственная грудь.       Они идут обратно к ним.       Король Севера не может ничего сделать, кроме как наблюдать, потому что его ноги отказываются двигаться.       Санса бросается в объятия Джона, как только тот приближается к ним.        Джон держит ее так же близко и крепко, как и Арью. Сноу немного отклоняется назад, чтобы пригладить ее волосы и поцеловать в лоб. Бран следующий.       — Посмотри на себя, — говорит Джон. — Ты так повзрослел. Совсем уже мужчина! — Сноу падает на колени и притягивает Брана к себе, целуя его в лоб, и задерживаясь там.       Джон уходил, не зная, будет ли Бран жить. Ему пришлось нести бремя незнания, не видеть собственными глазами все эти годы.        Роббу приходится сглотнуть, чтобы избежать внезапной сухости в горле.       Рикон удивляет его больше всего. Он не думал, что у Рикона есть какие-либо воспоминания о Джоне.       Но Рикон бросается на их брата, сжимая руками его меха и волосы.       Тянет его вниз, пока их лбы не соприкасаются. Они долго смотрят друг другу в глаза, и Робб еще больше удивляется, что это не кажется странным приветствием для Джона.       Когда они обнимаются, то оба смеются.       Королева драконов идет к ним. Робб краем глаза замечает ее. Джон и Рикон расходятся, и только после этого Джон поворачивается к нему.       Улыбка, которую он ему дарит, одновременно застенчивая и милая, как будто он не знает о том, что здесь его радушно встретят в любое время, и надеется, что его благодушно примут.       Все существо Робба хочет схватить Джона и поцеловать его.       Чтобы показать ему, как он желан, как сильно по нему скучали. Однако он понимает, что это не лучший вариант.        Поэтому, когда Джон тянется к нему, Робб крепко обнимает его, зарывается лицом ему в шею и дышит, как будто впервые за десять лет. Джон наклоняет голову, и они стоят так неизмеримое время.       Джон отпускает его, чтобы просунуть руку между ними. Робб чувствует, как его пальцы прослеживают его метку души сквозь доспехи. Это выжигает имя в его сердце, его кровь загорается.       Его собственные пальцы сжимают затылок Джона и сгибаются невольно, будто от судороги.       Они отходят друг от друга, но не дальше, чем на фут.       — Эйгон, — говорит голос, которого Робб никогда раньше не слышал. — Это твой Робб?       Мир, кажется, кренится. Или, может быть, в Робба попала стрела или его пронзили мечом.       Рука Джона скользнула по его плечам, и он повернулся, чтобы улыбнуться ему за спину, голосу.       — Да, — отвечает тот, снова оборачиваясь, чтобы посмотреть на Робба.        Джон поднял руку и откинул назад прядь медных волос, шепотом проговаривая:       — Это мой Робб.       — Приятно познакомиться с Вами, — говорит Дейенерис Таргариен с легкой улыбкой, которая заставляет Робба задуматься, не нервничает ли она из-за встречи с ним.       — Эйгон? — в замешательстве переспрашивает Санса.       — Это настоящее имя Джона, — отвечает Бран.       Робб резко поднимает глаза и встречается взглядом с Джоном.       — Он нам не брат, — слышит он голос младшего брата словно сквозь барабаны, обосновавшиеся вокруг него. — И конечно, не бастард. Он истинный сын нашей тети Лианны и Рейегара Таргариена.       Робб истерично задается вопросом, как долго Бран знал об этом и ничего не говорил.       — Что? — с криком спрашивает Арья.       — Роберт Баратеон убил бы его. Наш Отец обещал тете Лианне, что защитит его. Поэтому он замаскировал его под своего бастарда.       — Но тогда Джон… — голос Сансы, кажется, совпадает с голосом в голове Робба.       — Последний живой наследник мужского пола династии Таргариенов, — отвечает Королева Драконов. — Истинный наследник Железного Трона.       — Который мы забрали у Серсеи в прошлом месяце, — говорит Джон, не отрывая взгляда от Робба.       Робб не уверен, что он видит в самом себе; своем прошло и, конечно, не уверен в том, что видит Джон во всем этом. Вся их жизнь…       — Эйгон, — выдавливает Робб. — Эйгон Таргариен.       Джон улыбается. Он делает шаг назад и оборачивается. Робб наблюдает, как он собирает волосы на затылке в кулак.       Стоит ему поднять их, как Робб задыхается... там находится его метка.       Там, на коже Джона, скрытые его волосами и опоясывающие основание его головы, самые прекрасные слова, которые Робб когда-либо имел честь прочесть: Робб Старк.       Смех, вырывающийся из его груди, не самый разумный, он это знает.       Но Робб возвещает об освобождении от всех ограничений всей его жизни. Он чувствует себя легким, как будто может уплыть в любой момент. У него кружится голова, и Старк нетвердо стоит на ногах. Все это не имеет значения.        Он провел всю свою жизнь, оплакивая родственную душу, которую считал давно умершей, и в то же время любя ее всем своим существом каждое мгновение.       Обвести — будет время позже.       Ему хочется узнать изгибы и впадины своего имени на коже Джона. У Джона было столько времени для этого, когда у Робба - совсем ничего.        Теперь Роббу нужно время чтобы он мог вытравить его на самóм существе Джона легчайшим движением пальцев. И он уверен, что сделает это.       Однако для этого есть небольшое условие, нюанс: Робб никогда не знал поцелуя своей родственной души.       И он поправляет это перед всем живым Севером. И Робб уверен, что он никогда не был счастливее, чем сейчас.       Однако глаза Джона напротив не обещают ему ничего, кроме радости на всю оставшуюся жизнь.       Словно его самое заветное желание — чтобы они жили очень, очень долго и счастливо.       И когда-то Робб привыкнет к короне.