Daydream

Daydream

Грезы…

I dream of you amid the flowers

Я грежу о тебе среди цветов

For a couple of hours

На пару часов,

Such a beautiful day

Такой прекрасный день.

Daydream in Blue — I Monster

Хайтам брезгливо встряхнул рукой. Перчатки, покрытые засохшей закостеневшей кровью и грязью, сгибались с трудом, он слышал этот мерзкий скрип каждый раз, когда пытался сжать ладонь в кулак. Переулок был погружен в темноту, разгоняемую единственным тусклым источником света — фонарь в десятке шагов от него уныло подрагивал, качаясь от ветра на тонкой деревянной перекладине, и отбрасывал на стены домов бледные отсветы. Шевелились корявые ветви старого дерева, тени их напоминали множество жадных рук, тянущихся к небу. Ни звука — место казалось мертвым, застывшим во времени, но Хайтам, без страха пересекший уже половину пути, знал, что как минимум в одном из домов за окнами еще теплится жизнь. В том же, где за ссохшейся деревянной дверью он, уходя, каждый раз оставлял свое сердце. Кавех не спал — склонившись над столом он чистил арбалет, разложив болты на посеревшей от въевшейся грязи и смазки тряпке. Ему даже не нужно было оборачиваться, Хайтам знал, что муж различит его шаги когда и где угодно. Да и кто еще, на милость, к ночи решил бы сунуться в это место? — Ты долго, — поприветствовал Кавех негромко; казалось, что от любого громкого звука воцарившееся вокруг спокойствие треснет и разрушится, бросив их в самое пекло, — Мне не нравится, когда ты уходишь в одиночку. В свете лампы его забранные волосы напоминали тусклую бронзу. Хайтам стянул перчатки, сдерживая желание коснуться чужой кожи. — Было несложно, пусть и утомительно. Ерунда. Не стоит беспокойства. В следующий раз пойдем вместе. — Я бы и спрашивать не стал. Хайтам хмыкнул, оттирая грязь под струей воды — с ней сходило и скопившееся за день раздражение. Скрипнул стул. Силуэт Кавеха мелькнул на периферии, затем тот встал позади, за спиной, безмолвный словно тень. Его ладони скользнули к животу Хайтама, сцепившись под грудью, горячий вздох опалил заднюю часть шеи. — Я грязный. Подожди немного. — Все мы тут грязные, — легко отозвался Кавех, целуя его в затылок и забавно отфыркиваясь от волос, — Иногда я все еще не могу поверить, что ты живой в моих руках. Что я могу обнять тебя и не бояться сделать хуже. Кавех все еще плохо спал по ночам — Хайтам не единожды просыпался оттого, что он нависал над ним, вслушиваясь в дыхание. Но сколько бы он ни пытался воззвать к голосу разума, нежно обнимая напряженного мужа в темноте спальни, это повторялось и повторялось. Надежда оставалась лишь на время. Хайтам бросил перчатки в раковину, помог Кавеху снять с себя плащ, расстегнуть ремни. Словно бы недовольно звякнул ракуйо, оставленный в держателе на стене. Чем сильнее сгущалась за окнами ночь, тем более нетерпеливыми становились руки Кавеха. — Я набрал тебе воду не так давно, нужно только подлить горячей. Мойся. Я жду, — шепнул он на ухо, отстранившись. Хайтам вцепился в его запястье одной рукой, положил другую на шею, ощущая покалывающие кожу кончики волос, поцеловал глубоко и настойчиво. Он наконец-то вернулся домой. — Теперь иди. Я скоро. Когда он вошел в спальню, вытирая влажные волосы, Кавех ждал его на постели, скрестив ноги и задумчиво глядя в окно — картина, достойная лучшего художника, но Хайтам никогда и никому бы не позволил видеть ее. Хайтам смотрел на него, желая навечно остаться в этой ночи, где их кожа соприкасается, где их ладони — продолжение друг друга; где сердце вырывается из клетки ребер, чтобы вечно тосковать по нему. — Ты же не заснул стоя, правда? — усмехнулся Кавех и протянул к нему ладонь, — Иди сюда. У меня на тебя другие планы. Хайтам позволил утянуть себя на постель без лишнего сопротивления — все становилось на свои места, когда они оказывались вместе на одной кровати, и долгий день, мрачный и пасмурный, сменялся такой же мрачной и пасмурной ночью — стылой и уставшей, но Кавех старался не обращать на это внимания. Он видел лишь хмельную зелень в чужих глазах, когда Хайтам мягко целовал его в лоб, зачесывая длинную блондинистую челку пальцами, почти дрожащими и трепетными — в груди что-то болезненно-болезненно ныло, кислило и пенилось, будто ярнамская кровь бродила прямо под кожей, заражала и паразитировала глубоко внутри. Хотелось сказать что-то язвительное, но колкости застряли в горле, когда Хайтам откинулся назад, шире раздвигая ноги без какого-либо намека на пошлость. Казалось, словно в нем ее никогда и не было — медлительный, спокойный и холодный — что думали остальные при первой встрече с ним? Бедра покрывались мурашками от воспоминаний о том, как недавно Хайтам без малейшего противления зажимал его в переулке, размашисто вылизывая шею и покусывая подбородок. «Черт-черт-черт» — думал Кавех, укладывая ладони на забитые, уставшие бедра, все еще влажные после горячей воды, пахнущие терпкой помесью масла и трав — сердце тяжело бухало в груди, губы сохли — Хайтам возвышался над ним и смотрел сверху вниз пристально и довольно. Свеча отбрасывала тусклый свет позади излома плеч, опаляла огнем мокрые кончики волос, и Кавеху казалось — вот сейчас, в эту минуту на него смотрит глазами Хайтама настоящий Бог, всевышний, святой и непорочный. В голове туманной дымкой пробегала картина того, как смоченная водой губка проходилась по коже, растирая ее до удушающего красного цвета, как пряно пахнущие масла втирались в грудь и как Хайтам трогал себя — наверняка ведь трогал — представляя ждущего за дверью Кавеха. Нельзя было думать о Хайтаме и не хотеть его. Хайтам потянулся за поцелуем, ветка его ключиц прорезалась особенно сильно, рубашка промялась и все под ней стало открытым на долю секунды — достаточно для того, чтобы этот образ смог навсегда отпечататься на сетчатке — Кавех мазнул губами по его щеке и почувствовал, как собственную одежду начали плавно расстегивать, подергивая запонки и пуговицы. Им так давно не удавалось вырвать кусок уединенного счастья для себя — старый, закостенелый Ярнам с его нравами, тяжелая болезнь Хайтама, долгое путешествие обратно, на родину, в поисках призрачной надежды на спасение — хотелось эгоистично забрать мужа всего, полностью, с его пререканиями, заботами, внутренней панихидой по их совместному будущему. Хотелось отнять его и взять себе, в себя. Кавех перевернул их быстро — грубыми и совершенно безнравственными мыслями полнилась голова — если бы Хайтам и мог что-то возразить, Кавех бы все равно этого не услышал — таким судорожным и громким было поверхностное дыхание. Опустившись ниже, Кавех голодно облизнулся — кожу коротнуло молнией, когда прохладная ладонь легла на затылок, не сжимая и не надавливая, но аккуратно перебирая волосы и прощупывая старые ощутимые шрамы. Нетерпеливо сглотнув, Кавех наклонился и лизнул головку. Рука в волосах напряглась, поощрительно впиваясь ногтями — Кавех сгорал от любой тактильной и эмоциональной подачки. Он устроился удобнее, прихватывая выступающие венки губами и позволяя головке с тихим, хлюпающим звуком лечь на язык — глотать слюну в таком положении не получалось, она стекала вниз, по стволу, соблазнительно поблескивая перед глазами. Смотреть на это адское, развратное сумасшествие было личной привилегией Хайтама, и Кавех не хотел обманывать его ожидания. Он насадился горлом ниже, поддаваясь жалящему ощущению беспомощности и жару, пробегающему по телу. — Аккуратнее, — едва слышно просипел муж сверху, но его слова — хриплые и бархатистые — возбуждали куда сильнее любых действий. Кавех начал двигаться, принимая в рот до упора, чувствуя, как член распирает горло и давит изнутри. Хайтам дергался на каждое движение, заполнял своими звуками — всхлипами, стонами и поощрениями — все пространство и все время, которое могло у них быть этой ночью. Кавех давил языком под головкой, подставляя его под каждый нечаянный толчок и с удовольствием сдерживал собственное возбуждение, от которого болезненно немело все ниже живота — одежда туго сдавливала член, но прикасаться к себе сейчас не хотелось. Бедра Хайтама так соблазнительно и крупно дрожали, что пальцы впивались в них все сильнее и сильнее, пятная краснотой. Глаза слезились и пачкали щеки влагой — губы саднили, Кавех практически потерялся в себе, опьяненный поглаживаниями, неприкаянной лаской, ощутимой любовью, если бы в этом момент свободная кисть Хайтама не поползла под рубашку. Кавех едва не подавился, отстраняясь и изнеможенно прокашливаясь. Рука с затылка легла на подбородок, давя пальцем на покрасневшие, распухшие губы, выпачканные в слюне и предэякуляте, приподнимая голову выше. Поплывшее зрение едва фокусировалось на затемненном комнатой лице. — Ты почувствуешь меня, — Хайтам наблюдал за своим мужем внимательно и неотрывно, поглаживая рукой грудь, а после плавно перебираясь на взмокший от пота живот, — Прямо здесь. Кавех смотрел на него в ответ: мокрый, растрепанный и возбужденный, — он был всем, чего сейчас мог хотеть слабый от силы этого желания разум Хайтама, шептал что-то вопрошающе, так тихо, как шептали молитву в старых ярнамских храмах — что-то про Бога, вечную любовь и желание получить все и сразу. Хайтам склонился — Кавех подался вперед, словно только этого и ждал, — и поцеловал его с неожиданной для себя самого яростной жаждой, запечатывая приоткрывшийся в хриплом стоне рот, чувствуя, как липкая слюна стекает с уголка губ. Живот Кавеха под рукой поджался, напряженный, движущийся в такт частому дыханию, Хайтам царапнул кожу, принимая его тепло в себя, выжигая до остова, погладил неровность старого шрама, прижался плотнее, все еще удерживая свободной рукой за подбородок. Кожа Кавеха пахла травами — Хайтам сам собирал их, сам засушивал, сидя на крыльце их старого дома в теплом закатном свете Маджулы, сам делал эти вытяжки — ведь Кавеху нравилось добавлять их в воду, чтобы душный влажный воздух превращался в лесную поляну. Они пахли одинаково, две половины одного целого, но травяные нотки на Кавехе смешивались с его собственным запахом, рождая что-то особенное, и, чувствуя это, Хайтам мог отпустить все тревоги собственного беспокойного разума. Он прикусил щеку, прижался губами к виску, пытаясь надышаться, словно кто-то мог разлучить их сейчас, оторвать друг от друга; жар расползался от паха к животу, превращая тело в горячечный ком. Провел языком влажную линию, чувствуя, как задыхается от чувств его муж, прошелся поцелуями — легкими и дразнящими — до плеча. Подтянул Кавеха за бедра ближе и до крови укусил губу, когда тот, словно издеваясь, вжался в пах, беспокойно ерзая. — Не торопись, — сказал Хайтам тихо. В окружившие их звуки шорохов, стонов и тяжелого дыхания его голос вплелся шелестом, не ломая звенящее напряженное ожидание, — Для нас целая ночь. Он и сам не торопился: медленно подготавливал Кавеха, прижавшегося к нему бедрами, пусть собственное тело и колотило от отчаянного желания. В нем было туго и жарко, покрытые маслом пальцы скользили внутрь, преодолевая сопротивление мягко и непреклонно, вторая рука оглаживала с нарочитой ленцой венки на напряженном члене, удерживая на грани и не позволяя погрузиться в это чувство глубже. Бедра Кавеха, нависшего над ним, подрагивали, кончики волос щекотали грудь — крошечные разряды, оставляющие невидимые следы, — пока он шептал что-то пересохшими губами. Мой, мой, весь мой, думал Хайтам с жадностью и тоской, вглядываясь в его лицо. Он помнил, как думал так же в их первую ночь после свадьбы, как смотрел на человека, прекрасного как рассвет, лежащего с ним рядом — его супруга, связанного с ним навеки. Кавех тихо постанывал, поддаваясь вперед, стараясь не то самому насадиться сильнее на длинные, теплые пальцы Хайтама, не то поглубже Хайтама в себя вогнать — от этого в глотке замирал стыдный, жадный скулеж. Его муж — Боже, одно это слово вызывало обожание — был несправедливо эротичным и возбуждающим, все что принадлежало Хайтаму — его голос, кожа, волосы, запах — все это дразнило и щемило тонкий раскаленные пласт желания глубоко внутри. Хайтам скользил все интенсивнее и интенсивнее и Кавех — беспомощно, жаждуще, сладко — принимал его. Он никогда не смог бы отказаться от этого в здравом уме, его любовь, жизнь, смерть — все становилось неважным, когда Хайтам вот так его ласкал. Воздух в комнате становился все более парным и густым, вдыхать его через нос было тяжело, загнанные и бессильные они целовались, и каждый новый поцелуй все сильнее перерезал горло, удушливо скользя по губам. Кавех знал, Хайтам следил за ним — наблюдал за каждым неровным вздохом, за острым скольжением кадыка под бледной, тонкой кожей, за изгибом губ и изломом бровей — наблюдал и быстрее вгонял пальцы, едва ощутимо продавливая небольшое уплотнение, подставляя Кавеха под бесконтрольную пытку. — Пожалуйста, пожалуйста! — Пожалуйста что, Кави? Ох, Кавех не был готов к новому приливу возбуждения от собственного имени, произнесенного таким глубоким, холодным голосом, голова шла кругом, шатая узкое пространство кровати и нечеткое лицо мужа — слишком хорошо, слишком много всего. — Сделай что-нибудь, пожалуйста… Что угодно… Хайтам хотел поцеловать его прямо в голосовые связки. Пульс бешено скакал у висков и запястий, Хайтам замедлился на миг, прожимая комок нервов внутри, забираясь по самые костяшки, и Кавех не выдержал — прогнулся особенно сильно и привалился к родной груди, пытаясь одновременно поддаться навстречу и избежать очередного режущего удовольствия. Хайтам вытащил пальцы с громким влажным звуком, потирая колечко мышц и окончательно ломая Кавеха — так, как умел только он, как когда-либо делал только он — Кавеху хотелось рыдать от смеси облегчения и отчаяния. Язык слизывал влажность — испарину с губ. Его рука, трясущаяся и мокрая от пота, скользнула к груди Хайтама, ощупывая мышцы и большим пальцем потирая твердые соски — Хайтам поперхнулся где-то выше, постанывая и тяжело вздыхая — щека Кавеха, пылающая, горящая, любовно потерлась о кожу, и что-то такое — нежное, безмятежное, умильное, заставило его поцеловать солнечное сплетение с бесконечным благоговением. Почти как десять лет назад, надо же. Кавех никогда бы не подумал, что он сможет отдать всего себя кому-то без страха и тревоги, но Хайтам был единственным — всегда. Единственным, кому Кавех доверял, единственным, кого он так беспричинно и по-мальчишески любил. Хайтам был всем. Все вокруг пахло им, он сосредотачивался в каждой вещи, в каждом мгновении, и мир снова начинал расплываться мокрой, смазанной тушью. Близость Кавех опьяняла, дурманила ядом, делая все остальное размытым и неважным: только он, только мир, рожденный и существующий вокруг них двоих, обволакивающий их коконом, сплетающий вместе пальцы, языки и взгляды. — Я люблю тебя, — сказал вдруг Хайтам серьезно, чувствуя себя так, словно дуги ребер раздвинули перед влажным и темным от желания взглядом Кавеха, выпутали сердце и вручили ему прямо в руки. Возможно, так всегда и было. Может, уже нет никакого сердца в его груди, и оно давно стучит в чужой? — И ты должен всегда это помнить. До смерти или после — какая разница, в самом-то деле? Кавех, подняв голову, посмотрел на него — странно растерянно, словно не ожидая. Беззащитно. Он всегда так смотрел, когда слышал это. Царапнув ногтями грудь, вдохнул почти судорожно, словно не дышал до этого. Медленно моргнул. Хайтам тоже глядел в ответ, пристально и неотрывно, впитывая и выжигая на подкорке каждый момент, перебирая их словно жемчужины в своем разуме, пока входил, погружался в тесный жар. Эти мгновения всегда оставались особенными, сколько бы раз Хайтам его ни наблюдал, в реальности или во сне. Дыхание вырывалось частыми выдохами, когда он чувствовал соприкосновение бедер, то, как Кавех прижимался к его животу, склонившись вперед, чтобы поцеловать вместо ответа пересохшими, солоноватыми губами. Затем коснулся соблазнительно подставившейся шеи, прижался губами, втянул кожу, почти считывая языком лихорадочную дрожь, охватил ладонями бока, помогая приподняться и вновь насадиться. Кавех всхлипнул, шумно и почти жалобно, качнулся, очерченный теплым золотым светом, выстонал что-то сквозь сжатые зубы, заставляя Хайтама сходить с ума каждым движением своих бедер, каждым звуком, рождающимся при толчках — сквозь шум крови в ушах доносились его хнычущие мольбы, и разве Хайтам мог не подарить ему то, чего он так жаждал? Он вскинул бедра, толкаясь почти яростно, но ладони были на контрасте ласковы: скользнули с талии мужа, обласкав теплую влажную кожу, погладили выступающие позвонки, накрыли разлет лопаток, царапнули бессильно, чувствуя, что каждое движение члена внутри Кавеха вызывает теплую и растущую волну удовольствия. Притянув за шею, поцеловал снова, вторгаясь в рот так же жадно, обхватил пальцами мучительно напряженный член, размазывая влагу, наслаждаясь тем, как сбился выверенный Кави ритм, как раскрылись в захлебывающемся стоне его губы, все еще влажные от слюны. Кавеху было так хорошо, что мысли разъезжались в разные стороны, когда Хайтам трогал его — где угодно, на самом деле — прикусывая губы или вылизывая шею, двигая ладонью в такт собственным толчкам, потно скользя пальцами по коже и выцарапывая длинные красные швы — Кавеху было так хорошо, и он полностью терялся, дергался, помогая насаживать себя сильнее, хрипло постанывал в ухо. Тело и внутри, и снаружи — ломкое и накаленное, словно жидкое стекло, Хайтам оставлял на нем свои-следы вмятины каждым прикосновением, стремясь занять собой все обозримое, тактильное пространство — словно ему чего-то недоставало. Он ревностно дергал за волосы, входя поглубже, крепче кусал ключицы, хищно, почти опасно и угрожающе, а потом мягко и лихорадочно сцеловывал, вжимая, впечатывая в себя мужа, и Кавех не мог этому сопротивляться, сходил с ума вместе с ним, чувствуя трение глубоко в себе. Под закрытыми глазами узорами расходились пятнистые круги — почти как витражные стекла ярнамского собора, — они полосовали и штормили сознание, Кавех почти чувствовал, как сжимается горло в удушающем приступе удовольствия, когда Хайтам, сменяя быстрый, напористый темп, переходил на тягуче-медленные движения. Все, что Кавех хотел сказать, о чем он хотел попросить, кажется, застывало в его горле, вырываясь наружу чем-то спутанным и неясным — и в тот момент позвоночник пронзил острый, электрический разряд, ощущение эйфории легкой поволокой окутало все тело, расслабляя мышцы, вспарывая ткани и добираясь до костей. Он подумал, что должен сжаться немного сильнее вокруг Хайтама, пока тот бормотал что-то полуоформленное, размазывая на животе сперму пальцами и толкаясь так глубоко, как только мог. Хайтам нежно убрал слипшиеся влагой волосы с лица Кавеха, расцеловывая все, до чего он мог добраться. Бережно прижал к себе, а после крупно содрогнулся, как минутой ранее это сделал Кавех — легко откинул голову назад, и Кавех увидел, как блестели в единственном неярком отблеске свечи его глаза. На какое-то время наступила тишина — грудная клетка Хайтама поднималась тяжелыми вздохами, Кавех слышал его пульс — громкий и безумный. «Он все еще здесь» «Он все еще со мной» «Он все еще жив» Щеки и лоб пылали румянцем — все это казалось неправдоподобным миражом — лихорадочным сном при простуде, стойкой галлюцинацией, посмертным бредом. Кадык дрожал под кожей, когда Кавех жадно и неосторожно глотал принесенную Хайтамом воду, растирая мокрые разводы, чувствуя, как в местах прикосновений наливались цветом новые метки. — Если я завтра не смогу встать с постели и пойти на охоту — тебе придется взять на себя ответственность. — Ах, — ответил Хайтам почти бесцветно, прочесывая пальцами спутанные волосы Кавеха и отставляя в сторону пустой стакан, — Так в этом будет моя вина? — Полностью. С кожи все еще не сошла влага, и прохладная температура спальни начинала давить стылостью — Кавех подвинулся на чистой, обновленной постели, освобождая место для мужа, прислушиваясь к тихому скрипу кровати и отдаленному, зловещему завыванию за окном. Они действительно решили взять небольшой выходной — на один день из длинной вереницы бесконечных лун, чтобы немного отдохнуть. Но оружие в углу предупреждающе поблескивало, намекая — завтра все вернется к истокам. Завтра охота возобновится, чтобы вновь их поглотить.

***

— …Эликсиры? Кровь? — Есть. Внешний карман. Сам-то взял? — Разумеется. Хайтам с тихим вздохом оглядел Кавеха — в плаще охотника он странным образом выглядел меньше и моложе, словно юнец, нацепивший форму отца, однако сложно было не признать, что черный ему удивительно шел, оттеняя бледную кожу и светлые волосы. Он быстрыми движениями проверил обойму пистолета, сунул его в кобуру и критически осмотрел лезвия ракуйо, пока Кавех на фоне бренчал болтами своего арбалета, что так старательно начищал прошлым вечером. Оружие нашло себе место в креплении за спиной, он встал у двери, глядя в образовавшуюся узкую щель на серую, пустынную улицу. Иногда ему казалось, что весь город давным-давно вымер, исчез, растаял в небытии, и существуют лишь они — старые тени былой эпохи, не нашедшие покоя и блуждающие в бесконечном ярнамском мраке. Кавех легко коснулся его плеча, вырывая из размышлений. Хайтам посторонился, выпуская его наружу, сам вышел следом, запирая дверь. Ярнам окутала дымка раннего утра — город просыпался медленно и неохотно. Тихие переулки молча подгоняли их фигуры холодным ветром. Недалеко с рыком дожирал добычу больной худой пес, состоящий, кажется, только из ребер и свалявшейся шерсти; взвизгнув возмущенно напоследок, он рухнул, подстреленный, рядом с обглоданными останками. Кавех, скривив губы, отвернулся и потянул Хайтама за рукав дальше. Большую часть пути они прошли в тишине — их преследовал лишь стук подошв о неровно выложенные плиты мостовой, — чтобы издалека слышать все, что может подстерегать впереди. Остался за спиной район, где располагался их дом, передвигаясь меж зданиями, ныряя в переулки, почти не освещенные тусклым солнцем, и прочищая квартал за кварталом, избавляясь от всего, что могло нести угрозу, они двигались в сторону Соборного округа и моста, на котором Хайтам никогда не ощущал себя в безопасности — постоянно казалось, что старый камень вот-вот разрушится и обвалится прямо под ними. Никто не мог ощущать себя в полной безопасности в этом городе — потому и щерились дома неловкими попытками защититься, смотрели на мир сквозь закрытые ставни и глухие к мольбам дверные проемы. Скрипнула одна из них, пока они проходили мимо, в проеме мелькнуло чье-то белое лицо, блеснули в свете любопытные детские глаза, пока морщинистая рука не захлопнула дверь поспешно и гулко. Хайтам хмыкнул и отвернулся.