Ты перевязал мои раны

Лучи солнца мягко скользили по лицу парня, пробираясь сквозь щель между шторами. Тёплый свет неприятно щекотал веки, и Наиб нехотя потянулся к шторе, пытаясь вернуть себе ещё несколько минут утренней тишины. Из кухни доносился запах подрумяненной курицы, смешивающийся с ароматом тушёных овощей, и негромкий звон кастрюль, которые мать переставляла с места на место. «Мама…» — ленивой тенью скользнула мысль. Сон окончательно отступил. Наиб распахнул глаза — и тотчас вспомнил: вчерашняя работа, холодный голос начальника, короткое «уволены», пустые коробки, в которые он поспешно сгребал свои вещи. И съёмная квартира, ставшая вдруг предметом роскоши, а не повседневности. Он сжал глаза крепче, словно пытаясь темнотой вытеснить память, и на секунду ему показалось, что всё это — обычный ночной кошмар. Но стоило открыть глаза снова, как над ним по-прежнему нависал скошенный потолок его детской комнаты. Комната была крохотной, но обволакивающе знакомой. Мягкий утренний свет подчеркивал потертости на темном деревянном шкафу, бликовал на столе, уставленном старой лампой и стопкой забытых тетрадей. Неповоротливая кровать скрипела даже от прикосновения взгляда. Он вырос из неё уже лет семь назад, но она упрямо продолжала хранить его форму. Пару лет назад он уговорил мать не продавать эту старенькую двухэтажную квартиру — длинную, узкую, но удивительно живую. Открытая кухня, тесная ванная, комната матери на первом этаже и его маленькое убежище наверху. Иногда он жалел об этом решении, но стоило оказаться здесь, как всё становилось на свои места. Отца Наиб не помнил — тот погиб на войне, когда сын был ещё младенцем. В доме о нём не напоминало ничего, и будто сама квартира оберегала мать и сына от лишних теней. Он медленно поднялся, чувствуя, как тягостные мысли цепляются за него, но пытаясь стряхнуть их. Вспомнил о почте. О счетах. О том, что уже далеко не утро. А главное — что нужно пройтись по району и поискать хоть какую-нибудь работу. Наиб надел чёрную майку, свободные тёмные джинсы и тёмно-зелёную кофту. Волосы привычно собрал в небольшой хвостик — пальцы двигались машинально, как будто за него думало тело, пока разум ещё прохаживался где-то между тревогой и надеждой. Спустившись по скрипучей лестнице, он остановился на пороге кухни. Мать стояла у плиты, переворачивая на сковороде курицу. От запаха у Наиба предательски заурчал живот, и он, ухмыльнувшись, цапнул кусочек прямо из-под лопатки. — Ты бы хоть поел, — обеспокоенно пробормотала мать, оглядываясь, но улыбка в её глазах мелькнула, пусть и ненадолго. — По дороге зайду, — легко отозвался он, но улыбка эта была скорее ради неё. И прежде чем она успела продолжить, он уже выскочил за дверь. Почту, как оказалось, перенесли — и не за угол, а в совершенно другой район. Наиб провёл почти час, блуждая между домами, сверяясь с указателями, слушая обрывочные объяснения прохожих. Когда он наконец получил конверты, отрезанные ровными штампами, день незаметно склонился к вечеру. О поиске подработки можно было почти забыть. Но он всё же попытался. Обошёл знакомые кварталы, рассматривая потрёпанные объявления на столбах. Одни предлагали разовую помощь, другие — временную замену, третьи были уже безнадёжно устаревшими. «Ну и зачем им работник всего на неделю? Почему нельзя искать постоянного? Им что, от этого хуже будет?» — ворчал он про себя, глядя на неровно отклеившийся листок. «Эти вообще искали людей полгода назад. И чего оно тут всё ещё висит?.. Одно лучше другого…» — проворчал, срывая объявление и бросая в мусорный бак. С наступлением сумерек город ожил. Фонари вспыхнули тёплым светом, который отражался в лужах на тротуарах. Улицы быстро наполнились людьми: кто-то смеялся, кто-то жевал уличную еду, уличные музыканты — бомжи и подростки — выбивали ритмы по коробкам, ведрам, жестянкам. И всё же иногда среди них мелькала настоящая гитара — редкий, но всё же живой звук. Когда Наиб свернул в свой переулок, в груди стало чуть теплее. Здесь было спокойно, почти уютно. Родные стены, родные неровные дорожки. Даже тусклые фонари за домами, казалось, тоже знали его много лет. Он шагал, глядя под ноги, и не заметил, как тишина за спиной стала слишком плотной. Тупая боль ударила в затылок — коротко, будто молотком. Мир качнулся, фонари расплылись, а асфальт под ним оказался холодным и влажным. Последнее, что он успел увидеть, — тёмный силуэт, который быстро отступал в сторону, растворяясь в тумане вечерних огней. Звуки вокруг превратились в гул. Контуры — в пятна. И всё исчезло.