Ужин.

Это был ад. Вернее, Цинцю попал туда, выстроив путь к тому моменту, в котором оказался, своими же руками и выкопав себе яму, настолько глубокую, что дневной свет более никогда не касался его кожи. Звон в ушах. Темнота расползается, оставаясь лишь в уголках глаз, когда сознание вновь возвращается к мужчине. Голова болит, будто его беспрерывно были ей о стену. Черт. Подняв руку, Цинцю хотел было помассировать виски, но… Ничего. Как же так, он же поднял руку? Лишь сосредоточив расплывающийся взгляд, мужчину в какой раз пробовал леденящий холод - правая рука отсутствовала. Ужас закрался в самые кости Шэнь Цинцю, а горло сдавило немым криком. Хотелось кричать, метаться, просто черт возьми убежать из этого проклятого места как можно дальше. Но разве способен на это мастер, которого собственный ученик разбирал по кускам, как тряпичную куклу? Ответ становится предельно очевиден, когда понимаешь, что под длинной юбкой порванного, грязного одеяния находятся лишь две изуродованные культи. Страх быстро сменился сдавливающей грудь яростью. – Я ненавижу тебя! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Ублюдок, сучий сын, урод! Ненавижу! Хриплые крики, до тошноты истеричные и напольные животной яростью и отчаянием, вырвались из глотки Цинцю, как самое страшное проклятие. Но никто этого не слышал. Шэнь Цинцю ревел и стенал, до боли разрывая горло от нечеловеческих воплей и стуча единственной рукой по стене и полу, в отчаянье пытаясь вырваться из пучины страданий, как из ужасного кошмара. Но, увы, это не было сном. Через несколько часов пленника забрали из его маленькой пустой камеры и, усадив напротив демона за обеденным столом, оставили тех наедине. Шэнь Цинцю тошнило только от одного вида довольной ухмылки на лице бывшего ученика. И, как назло, Ло Бинхэ сегодня улыбался очень ярко. – Учитель должно быть проголодался? – сказал он притворно вежливым голосом, что в данной ситуации звучало почти снисходительно, – Когда я оторвал учителю руку, он потерял сознание и не просыпался три дня. Этот ученик искренне волновался. Повелитель трех миров выглядел как никогда невинным, но слова его были подобно тысячам кинжалам и сотни стрел. Не проснулся бы Шэнь Цинцю, с кем же тогда останется играть этому извращённому ублюдку? Но, как бы Цинцю не противился всему, что его окружало, желудок его чертовски сильно заболел, когда в нос ударили нотки жареного мяса на тарелке перед ним. Что было важнее, голод или достоинство? Шэнь Цинцю с радостью бы умер прямо здесь и сейчас, лишь бы избавится от этих нескончаемых страданий. Но разве Бинхэ ему позволит? Ло Бинхэ в свою очередь, заметив заминку и неуверенность в молчании Шэнь Цинцю, без лишних мыслей наклонился через стол и ближе поставил тарелку к учителю, а вилку переложил по левый край. – Оно не отравлено. – заверил он с сахарной улыбкой, – Я бы не посмел отравить учителя. В любом случае, я ем то же самое. Если учитель желает, мы можем обменяться тарелками. Шэнь Цинцю тут же поднял бездонный взгляд на Ло Бинхэ. – Хватит этого притворства. Или меня стошнит от тебя. Бинхэ поднял брови, улыбка чуть дрогнула на его лице. – Было бы еще чем тошнить. – учтиво ответил он, садясь обратно. Шэнь Цинцю вновь обратил внимание на тарелку. Мясо выглядело чертовски аппетитно. Как давно он плотно не ел? Да даже если в этом жалком куске провизии и яд, Шэнь Цинцю с радостью бы его принял. Он было потянулся правой рукой к вилке, но не смог ее поднять. Вообще ничего не смог. Черт. Фантомная конечность, казалось, была такой ощутимой, но стоило рукаву балахона сползти к плечу, как Цинцю снова ужаснулся отсутствию руки. Когда-то такое чувство было и с ногами. Тяжело после жизни с полноценными конечностями понять, что все, что у тебя осталось - изуродованное тело и единственная рука... Тяжело сглотнув остатки слюны, Шэнь Цинцю потянулся уже левой рукой к вилке. Пальцы как назло дрожали и не хотели ровно держать столовый прибор. Пришлось взять ручку всей ладонью, словно ребенок, не умеющий держать предметы в руках, и кое-как подцепить на зубчики кусочек мяса. Первый кусок оказался самым желанным, но и самым неприятным. Когда мастер переживал и сглотнул, живот снова скрутило невыносимой болью, что глаза предательски намокли и заблестели. Превозмогая себя, Шэнь Цинцю продолжил есть. Ло Бинхэ широко улыбался, но взгляд его темнел с каждым кусочком мяса, что отправлялся в рот его дорогого учителя. Сам он тоже начал трапезу. Никто не торопился, и обеденный зал погрузился в мучительную тишину, прерываемый лишь стуком вилок о тарелки. Вскоре еда кончилась. Блюдо состояло только из мяса, и его было не так уж и много. На вкус это было непонятно, и даже когда боль в животе утихла, а чувства вкуса начали возвращаться, Шэнь Цинцю не смог опредлить, что за мясо было подано. Ло Бинхэ промокнул губы салфеткой, оканчивая их небольшой ужин. – Учитель, вы, несомнено, превзошли сам себя. – с неменее гордой улыбкой, голос Бинхэ прозвучал как гром среди ясного неба, предвещая бурю, – Знаете, в вашей руке было очень мало мяса, но вкус его по истинне изыскан. Но не расстраиваетесь, у вас есть ещё вторая, так что скоро я снова намереваюсь пригласить вас на ужин.