Пристанище

Снова и снова, ночь за ночью, Рук терпит оглушительное поражение. Они опять отправляются на погибель. Она опять оказывается бессильна их остановить.   Метель обволакивает тело, словно накрывая плотным ледяным одеялом. Миллиарды ворсинок впиваются в кожу, распространяя от кончиков пальцев град мурашек. Это больше совсем не больно. В этом даже есть некоторое умиротворение – готовность шагнуть навстречу неминуемой смерти. Смиренная готовность, безразличная к прошлому и будущему, стирающая всю их историю добела. Превозмогая страх, готовый прорваться наружу истошным криком, Рук едва передвигает ноги. Осколки льда жалобно хрустят под подошвами ботинок, оповещая о ее присутствии. Солнце уже давно скрылось за горизонтом. Обессиленная, Рук падает на колени в шаге от зияющей пропасти. Сжимая в дрожащих пальцах истрепавшееся перо, перепачканное кровью, она зажмуривается. Завывание ветра становится зловещим, тяжелым, выворачивающим наизнанку кошмаром, вгрызающимся в каждую клетку тела. Метель скрывает ее целиком. Проснувшись, она не издает ни единого звука. Лишь мелко дрожит, словно в лихорадке, и мучительно приходит в сознание. Даврин, вымотанный недавней тренировкой, спит довольно крепко. Рук все равно действует осторожно, чтобы не нарушить покой Серого Стража, высвобождаясь из кольца его рук. Она изучает его лицо, расслабленную позу. Какое-то время прислушивается к чужому размеренному дыханию, стараясь выровнять собственное – сбивчивое и затравленное. Поначалу ей хочется ощутить прикосновение Даврина. Завернуться в кокон любимого запаха, упрямого стука живого сердца. Но она лишь разминает задубевшие конечности, сбрасывая наваждение, а затем неслышно выбирается из палатки и выныривает в лесную прохладу. Несколько ночей назад они покинули привычные земли – и теперь осваивались на неизведанных территориях. Никакой глобальной цели в этих вылазках они не преследовали: лишь изучали особенности местной природы, а заодно удовлетворяли потребность Даврина в расширении кругозора. Ближе к закату багровое небо затянулось плотными тучами – сошлись на необходимости устроить привал. Даврин заранее обеспечил их поленьями, чтобы можно было разжечь костер и отогреться, если вдруг ночь окажется суровее, чем ожидалось. Сейчас Рук как никогда благодарна его предусмотрительности. Разобравшись с огнем, она устраивается поудобнее, поближе к источнику тепла и уюта. Вперивается бессмысленным взглядом в темноту. Захватившее ее ощущение омерзительно. Словно она понемногу распадается на части. Хочется вытравить удушливые переживания, скручивающие болью в солнечном сплетении, забыться, но... черта с два. Однажды ей удалось спрятаться в панцире самообмана и отстрочить неизбежное. Больше этот фокус, хоть убей, не срабатывает. Какое-то время тишину и неподвижность нарушает лишь утробное ворчание грифона неподалеку. За месяцы совместных странствий Рук научилась неплохо ориентироваться в сигналах, которые подает Ассан с помощью звуков и языка тела. Сейчас он исступленно разрывает лапами почву, учуяв непривычный запах. Рук не вздрагивает, но внутренне подбирается, заслышав шаги за спиной. Даврин, еще не смахнувший остатки сна, опускается рядом. Он придирчиво осматривает догорающие поленья, а Рук досадливо сжимает губы. Естественно, она вполне способна поддерживать костер с помощью магии. Однако целебное снадобье, которое ей было велено принимать перед сном, для большей эффективности требовало воздерживаться даже от самых простых заклинаний. Контакт с артефактами также следовало ограничить. Магический покой, будь он неладен. Она складывала заклинания, казалось, с несмышленого возраста. Странные испытания жизнь ей подкидывает. – Как плечо? – похоже, Даврин безошибочно считывает ход ее мыслей. Рук невольно отмечает, как органично он смотрится в здешней местности. Теплый мерцающий свет и смолистый запах леса, причудливые тени раскидистых деревьев. Огонь, дым и усталость. – В полном порядке, – нарочито безмятежно улыбается Рук и крючковатой палкой расчерчивает линии на земле. – Хоть сейчас готова вскарабкаться на высоченную скалу. – Я серьезно, – он хмуро осаживает ее, вынуждая замолчать. – Не болит? Больше не пытаясь отшучиваться, она качает головой. Ранение, полученное в схватке с Эльгарнаном, уже практически не дает о себе знать, однако все равно требует тщательного присмотра и ухода. Безропотное следование указаниям лекаря было одним из условий, которые Даврин выдвинул, прежде чем согласился отправиться в путь столь поспешно. Оставаться среди соратников Рук сейчас не могла. Каждый день празднования всеобщей победы становился напоминанием о ее личном поражении. Даврин понял сразу, даже объяснять не пришлось. – Иногда мне кажется, что ты торгуешься сама с собой. Причем возмутительно неумело для особы, что выросла в портовом городе, – горько усмехается Даврин. Близость его тела, столь желанная в моменты радости или страсти, сейчас заставляет чувствовать себя чрезмерно уязвимо. Она отстраняется, избегает прикосновения. – И в чем же, по-твоему, заключается предмет торга? – В будущем твоем. Думаешь, вернуться ли в нашу палатку, в тепло и безопасность... или припечататься о те скалы. Он небрежно, словно несерьезно указывает на острые каменные выступы неподалеку. Частично поросшие мхом, призывно сверкающие после проливного дождя, в сумерках скалы кажутся угольно-черными. Рук не смеет признаться, насколько проницательно, насколько болезненно правдиво это замечание. Оно прямое и жгучее, как стрелы Хардинг, прежде всегда находившие цель. Первобытная ярость, захлестнувшая с головой после ее гибели, непреклонно толкала Рук вперед. Не позволяла сдаваться перед лицом опасности, не прощала слабины и страха. Ярость тонкими алыми нитями вплелась в естество, заполонила собой пространство и вытеснила решительно все остальное. Любовь, например. Скорбь. Вину. Изменилась даже ее магия. Незримо для стороннего наблюдателя, внутри самой Рук ощущалась она теперь совершенно иначе. Мерцающие переливы энергии, искры волшебства, воодушевляющая мелодия на кончиках ее пальцев, которая всегда придавала решимости и сил – все исказилось до неузнаваемости. Тень воплотилась под кожей тяжелыми и глухими ударами. Вместо игривого шепота – навязчивый рокот в висках. Вместо согревающего костра – неистовый пожар. И невысказанный страх, что именно сегодня, именно сейчас этот пожар окажется неукротимым. Поэтому Рук не воспротивилась «магическому покою» так остервенело, как умела противиться всему, что не нравилось. Поэтому на замечание Даврина достойного ответа она не находит. Хочет отшутиться, пустить пыль в глаза, но лишь выдыхает рвано. Им предстоит приложить немалые усилия, чтобы выстроить новый мир на пепелище всего, что ему предшествовало. Самостоятельно сигануть с утеса или намеренно пропустить атаку противника Рук не имеет никакого морального права. Лишь какая-то незначительная ее часть, даже осознавая груз собственной ответственности, малодушно надеется, что однажды Рук потеряет бдительность. Что однажды она оступится. Что однажды вражеский удар ее настигнет. Что конец встретит ее искуплением и тишиной. Пустотой. Забвением. Рук бесконечно любит жизнь, но даже она устала от тщетных попыток тащить неподъемную ношу. Иронично, что все наставники, которые встречались ей на пути взросления, разглагольствовали об этических дилеммах и неоднозначности любого решения. Кто-то, подобно Соласу, через высокопарные речи стремился защититься от груза вины. За стройной аргументацией спрятать уродливые чувства, столкновения с которыми не выдерживал. Кто-то, как Варрик, занимал позицию наблюдателя – и это парадоксальным образом позволяло ему сохранить частичку здравомыслия в океане безумия и жестокости происходящего. А кто-то проваливался в пучину отчаяния и безнадежности, не в силах продолжать борьбу. Рук боится обнаружить себя среди последних. Боится сдаться. Мечтает сдаться. Загнанная в ловушку горестных мыслей, она возвращается в реальность столь же неожиданно. В нескольких шагах от них приземляется утомленный ночной вылазкой грифон – вымокший до последнего перышка, с осоловевшими глазами. Ассан блаженно приветствует Даврина, уткнувшись клювом в протянутую ладонь... а потом вдруг расправляет крылья и запрокидывает голову. – Ассан, нет! Грифон явно относит это возражение к неубедительным. Рук едва успевает прикрыть ладонью лицо, когда Ассан задорно встряхивает мокрыми перьями, обдавая холодными брызгами все вокруг. Даврин, давно привыкший к подобным выходкам, уворачивается куда проворнее. Завязывается короткая перепалка опекуна и нашкодившего детеныша. Рук в воспитательный процесс не вмешивается, вновь размышляет о постороннем. Закончив разбираться с причиненным ущербом, она встречается с многозначительными взглядами – и замирает в ожидании.   – Кажется, вы задумали что-то недоброе, – настороженно произносит она.   Даврин приподнимается и медленно тянется к ней. Слегка мозолистые, поразительно горячие ладони Стража скользят вверх по ее бедрам и останавливаются на талии. Рук растерянно вскидывает брови, когда губы Даврина расползаются в коварной усмешке. – Пернатый подал мне отличную идею. И я собираюсь реализовать ее прямо сейчас. Рук не дают ни единого шанса придумать остроумный ответ. Даврин с легкостью сгребает ее в охапку и командует Ассану проводить их безопасной тропой к водоему.   На поверхности озерной глади, растревоженной их вторжением, отражаются мириады звезд. Холодная вода проглатывает девичью фигуру почти по самую грудь. Даврин хрипловато смеется и прижимает возлюбленную к себе, не позволяя оступиться, погрузиться слишком глубоко. – Что тебя мучает? – мягко спрашивает он. В его движениях, голосе, осторожных касаниях столько заботы, что к горлу подкатывает ком. – Пустяки. Не тревожься понапрасну. Она прячет лицо, опустив голову. Смаргивает непрошеные слезы. – Рук. Ты ведь знаешь, что можешь положиться на меня? Рук не замечает, в какой момент срывается в истерические рыдания и льнет к Даврину, как к чудом уцелевшему пристанищу. Пораженный, он баюкает ее, словно напуганное дитя. Зацеловывает и бормочет успокаивающую ерунду. Она сбивчиво рассказывает о кошмарах, в которых спешит спасти его, старается обеспечить ему безопасность, но неизбежно наблюдает его кончину. Рассказывает о счастливых снах, в которых судьба проявляет милосердие ко всем, кого они уже безвозвратно потеряли. О всепоглощающем страхе неизвестности. О ее роли в происходящем, слишком рискованной, слишком ответственной, слишком пугающей. Рук захлебывается слезами и наконец просит о помощи. Говорит-говорит-говорит, пока усталость не берет свое. Двигаясь словно сквозь марево, она возвращается в палатку, сохранившую остатки тепла, и послушно позволяет Даврину избавить от мокрой одежды их обоих. Засыпая в его бережных объятиях, она отстраненно думает, сколько еще неизведанного таит в себе мир. Сколько всего предстоит узнать и прочувствовать: великолепного, прекрасного, уродливого, шокирующего. Все многообразие жизни, стремительно меняющейся на их глазах. Здешняя земля еще не окропилась кровью дорогих ей людей. А здешние воды таят в себе не только след ее глубочайшего сожаления. Кошмары не прекращаются. Ни в эту ночь, ни в последующие. Рук учится просить помощи. Учится разделять непосильную ношу – чтобы однажды вновь захотеть просыпаться по утрам. Прислушиваясь к неразборчивой колыбельной Даврина, она невесомо целует давно побледневший шрам на его щеке.