.
30 мая 2026 г., 21:47
Голоса всегда были сродни мелким песчинкам, что забиваются в сандалии, путаются в волосах, оседают плотным слоем на крыльях. Они монотонно чесались в его голове, но он вполне привык к ним и редко обращал внимание. "Песчинок" мало, голоса слабые и выцветшие – бормотания дремлющих и уже уснувших, но в последнее время? Гипнос заметил появление отчётливого, достаточно громкого голоса. Точно не спящего, точно его знающего лучше других. Ни грубый и хриплый, что мог бы принадлежать мужчине, ни наполненный нежностью и звоном прохладных капель дождя, что мог быть женским; но так плотно поддёрнутый дымом, что совсем не разгадать кто же это. Самое неприятное было в том, что голос настигал Гипноса в его собственных снах. Единственное убежище вероломно пронзалось копьем незнакомых слов, восклицаний, интонаций и дребезжания. В первую такую ночь он подлетел с постели как ужаленный. Пробуждение помогло: голос исчез, и остаток сна вновь стал безмятежен, хоть с зыбким волнением под тьмой век.
А так неизвестный говорил без устали всю длинную ночь, пока Гипнос не открывал свои тёмные мутные глаза, и не пялился в звёздное небо. Изо всех сил Гипнос старался сосредоточиться на нём, разделить странный набор звуков и интонаций на слова, но как только делал это, как только выцеплял хоть одно крохотное слово на неизвестном языке – голос тотчас затихал, отступал во тьму. Сам становился тьмой? Или тенью?
Сначала ему думалось, что это наваждение. Вдруг он как-то провинился перед Аидом и теперь этот голос из раза в раз будет сводить его с ума? Вдруг Аид думает, что это Гипнос подговорил Загрея на побег? Нет, вряд ли Аид будет заниматься такой мелкой глупостью. Или будет? Мысль больно кольнула, и Гипнос повёл плечами, желая скинуть очевидно разрушительные попытки распутать клубок. Он не узнает точно. Время ещё не пришло.
Он наблюдает за Загреем, что после обязательных колких приветственных реплик направился прямиком к Церберу. Гладит ту голову, которая любит это больше всего – от блаженных вибраций пса сотрясается пол, а несколько неуклюжих душ точно падают. А после Загрей шепчется. Да, шепчется с большим бестолковым псом. С места Гипноса не разобрать ни слова, да и как не прислушивайся ничего кроме бормотания в собственной голове он не услышит. Загрей увлеченно рассказывает псу что-то, немного жестикулирует, и вдруг в руках его появляется богато украшенный...шар? Вроде шар, но слегка вытянутый. Гипнос, к собственному огромному удивление, не может отвести глаз с вещицы, что изящно поблёскивает в холодном бледно-зелёном свете местных костяных свечей. Вещица кажется Гипносу смутно знакомой.
счастью. Удаче. Тут больше будто удача.
Ну, или Гипносу так кажется? Для них, жалких и мелких, он принял более земную форму: не такие величественные размеры, хоть он всё ещё на несколько голов выше Аида и Зевса. Выше и больше любого из них? Лицо его спокойно, взгляд пурпурных глаз скользит по убранству Дома Аида без оценки, осуждения или одобрения. Считывает то, что его окружает, хоть это знание уже точно у него есть. Третий глаз, ровно в центре лба, неподвижен, как и недвижимы тяжёлые тёмные крылья на голове. Всё вокруг теряет способность издавать звуки, замирает под пристальным взглядом: Цербер дышит тише и перестаёт вилять своим громадным хвостом; души, обычно беспорядочно снующие по залу, обходят важного гостя, словно чувствуют силу. Даже Аид, кажется, меняется. Извечно недовольный и угрюмый, он тоже становится покорней. Загрей, тоже ощутивший перемены, поворачивается и выдает радостную улыбку.
– Хаос! Мы ожидали вас.
Вздор. Никто не готов к его появлению. Едва ли Хаос поворачивает голову на высокий дружелюбный писк Гипноса, едва ли слышит?, лицо его не меняет выражения, лишь лёгкий, ободряющий пас рукой стягивает напряжение с божка сна, словно развязали наконец удушливый узел фароса.
Или ему кажется? Одно остается точным – он должен приблизиться, должен оказаться на глупом, кричаще красном кли́не, оказаться рядом. Гипнос делает движение как из плотного тумана, а способность парить и вовсе вязнет в отяжелевшем воздухе. Он садится по правую руку Хаоса, соблюдая расстояние в ширину собственной маленькой ладони, отчего тут же желает пересесть ещё дальше. Как только суета накрывает его голову, его ладонь оказывается под бледной и каменной, идеально длинной ладонью Создателя. Гипнос замирает вовсе, пялится вперёд. Отчего он так? Ничего же не произошло? Или?
– С чего ты решил, что я должен наказать тебя?
Обволакивающий, спокойный и правда самую малость удивлённый голос Хаоса оседает на крыльях и ушах Гипноса как мелкие капельки лавы. Конечно, Хаос слышит все его мельтешащие, липкие и крохотные мысли. В голове, сами по себе и без какого-либо его жеалния, всплывают уже стершиеся, не имеющие форму, но сохранившие интонации, слова Никты, Танатоса и Аида. Что-то большое из снисхождения, укоров; Гипнос едва успевает открыть рот, чтоб ответить.
– Я предложил тебе сесть. В высшей степени бессмысленно наказывать тебя за маленькую ширину ладоней. Ты можешь выдохнуть, Гипнос, и можешь веселиться. Это всё же пир.
Хоть и звучит спокойно и весьма последовательно, Гипнос всё ещё не может двинуться. Он только смотрит туда, где лежит его ладонь. Всё ещё накрытая большой и тяжёлой. Она в меру прохладная, в меру тёплая. Идеальная? Ну да, как и весь Создатель. Этот крупный виток мыслей заставляет щёки Гипноса ощутимо покраснеть.
– Они оказались невообразимо холодны, м?
Хаос всё ещё не смотрит на него. Да ему и не нужно, наверно? Его взгляд плавно скользит по всем гостям и их одеждам, по столу и его содержимому, стенам и тканям. Гипнос на крохотный взмах ресниц допускает мысль о том, какого это – выдерживать взгляд Создателя неотрывно? Глаза в глаза. Ему кажется, что это немыслимо, что от этого можно ослепнуть им всем, кроме мамы Матери Никты. И как только предметы всё ещё целы? Но вопрос, что задал Хаос, всё ещё разлит в воздухе и всё ещё требует ответа.
– Ну, а? Я привык, я думаю, – отчего-то Гипнос говорит это так тихо, словно это какой-то секрет, требующий тихого шелеста.
Хаос лишь слегка кивает, принимает ответ. Гипнос позволяет себе украдкой поразглядывать Создателя. Застывшие лица на его фаросе поблёскивают алыми глазами, совсем как живые. А вот цветы? Цветы будто и правда живые. Насыщенно алые, с острыми лепестками, что напоминают наконечники стрел. Он бы хотел? Такое?
– Ты можешь взять.
– Ч...что?
– Ты можешь взять цветок, Гипнос. Если желаешь, конечно.
Гипнос моргает несколько раз. Это? По-хорошему, звучит как ловушка. Сложно объяснить почему именно такая мысль раскручивается в его голове, но он не в силах избавиться от неё. Пока он медлит и потирает другую, свободную ладонь о саму себя, Хаос уже движется с неотвратимостью. Он находит цветок, не глядя, именно тот, что так понравился Гипносу, аккуратно вынимает его и протягивает. Забрать проще, чем взять самостоятельно. Сейчас именно так. Он держит цветок, рассматривает его сердцевину и видит...так много всего, что никогда не поймёт. Не из-за своей глупости, а из-за...он даже толком не знает из-за чего?
Продолжение разговора сбивает подоспевший Загрей. Он очень аккуратно приветствует Хаоса, отсыпает свои искренние восторги, что вызывает у Гипноса лёгкую улыбку. Так хочется спать. Крылья резко вздрагивают, отчего Гипнос весь подбирается и осторожно косится на Хаоса и на остальных богов. Всё ещё заняты своими делами. Он может дальше рассматривать цветок, немного крутить его в пальцах. Немного баюкать себя. Когда веки тяжелеют, то всё тот же, уже знакомый голос, шепчет. Он всё ещё не понимает язык, но понимает смысл – успокоиться.
Когда Гипнос пристраивает голову на плече Хаоса, то чужие взгляды летят в них стрелами. Нетерпеливый алый Ареса, подобный его копью; ревнивые лепестки самых нежных роз – то Афродита мимолётно скользнула взглядом; жадный, терпкий и чуть горький Диониса.
Все они эгоистично мечтали о нём, о его тёплых грёзах, о непостижимо сладкой пыльце его кожи – все они мечтали слизать её, стряхнуть себе в бокалы с вином. Хаос чувствует необузданный жар там, где были руки Ареса; тонкую вуаль из аромата роз и инжира там, куда поцеловала его Афродита; и видит несколько бледно-бордовых разводов на височных перьях – то Дионис намеренно расплескал вино там, где, как он надеялся, его не заметят.
Хаос чувствует как страстно они желают его, и то пьянит, жгуче затягивает третий глаз жаром.
Время ощутимо замедляется. Хаос бросает взгляд на руки Гипноса – в правой ладошке крепко сжат стебелёк алого цветка. Когда-то эти ладошки были ещё меньше, едва заполняли кончик его указательного пальца. Воплощённый сон был славным. Что тогда, что сейчас? Но когда только-только родился – весь покрыт мерцающей золотой пыльцой, а такие же золотые глаза были полны истинного интереса к этому миру. Хорошо, что он не совсем растерял своё любопытство.
– Может, мне отдать ваш подарок Гипносу? Чтобы он...
Загрей не договорил. Маленькая ладонь, всё ещё с зажатым меж пальцев цветком, коснулась щеки Хаоса, и праздничный зал, фигура Загрея и кли́не, на которой они сидели, сменилась на тьму...тала́моса? Хаос позволяет взгляду неспешно скользить по новому месту. Таламос Гипноса приятно чёрный, с большим куском лёгкого звёздного неба ровно над ложе. Хитрый мальчишка "прорубил" себе небо. Хаос слегка улыбается. Здесь нет песчинок с ресниц Хроноса, духа Деметры. Эта тьма так близка его дочери, так близка ему.
Гипнос спит сладко, прижимается тесно и ощущается тепло, совсем как смертный, обнимает нежно, а цветок в правой руке всё ещё цел. Во тьме может показаться, что он улыбается хитро и даже посмеивается, но от проницательного взгляда Хаоса не спрятать истину. Хаос вынимает цветок, аккуратно вставляет его меж перьев, и лишь после погружает ладонь в мягкие белые кудри, начинает неспешно двигать пальцами, разгоняя вездесущие шепотки смертных. Возможно, быть украденным с шумного праздника не так уж плохо. Возможно, и он может задремать, если прикрыть все глаза.
– Дома, – сонно тянет Гипнос, удобнее устраивая голову на плече Хаоса и разжимая кулак, в котором был цветок.
Он видел её раньше? Он не видел её никогда?
Так или иначе, но к вещице неумолимо тянет. Потрогать бы, вдохнуть аромат...наверняка, пахнет как ожерелье Нюкты или как её волосы, а наощупь холодное, как... Гипнос хлопает глазами ровно два раза, и вещицы уже нет в руках Загрея, словно та упрыгала как мяч, которым играют смертные дети. Ему точно-точно нужно поговорить с ним в следующий раз. Когда Загрей удивительно долго не появляется в общем зале, Гипнос не сводит глаз с алых вод Стикса. Загрей точно должен вернуться: пропустить удар то там, то тут; поймать лицом хлыст Мегеры. Это всего лишь его десятая попытка. Не то чтобы он вёл счёт для себя: в бумагах о прибывающих он насчитал его имя девять раз. Вряд ли с цифры десять что-то кардинально изменится. Он не дремлет, хотя так хочется, и, наконец, ловит момент, когда Загрей выходит из воды. Тот выглядит хмуро, стряхивает воду с чёлки и медленно идёт по коридору. Гипнос подбирается, в этот раз решает обойтись без шуток и подколов. – И ты снова здесь! Слушай, Загрей, у меня к тебе есть...небольшая просьба? Да, кажется, так это называется, – Гипнос знает все слова: смертные часто просят, но всё же. Инородно будто. Загрей останавливается на полушаге, с недоумением смотрит в ответ. И отвечает не сразу: присматривается, благо не тянет воздух шумно носом, а то это уже вершина недоверия, на которой они ещё не были. От волнения Гипнос мнёт в руках перо и, – стой он на холодном камне ногами –, точно бы переминался, а так только крылья на его голове подрагивают. – Удивил. Какая же? – Я хотел просить тебя показать мне...ту вещь, которую ты показывал Церберу. Прости, увидел случайно, но...она кажется мне жутко знакомой. Гипнос уверен, что звучит слишком возбуждённо и дёргано, но это вовсе не терзает его сейчас. Вдруг он позволит ему? Посмотреть и коснуться? Вдруг поймет? Только лишь это заставило рискнуть и спросить прямо. Загрей удивлённо поднимает брови, но тут же хмурится. – Отец подговорил? – Что?! Нет! Я...ладно, не важно. Он ожидал крах. Они с Загреем не так хорошо общались, чтоб тот так легко согласился на подобного рода предложение. Гипнос, чувствующий накатывающую волну усталости и лёгкого разочарования, а так же подлую горечь где-то в уголках глаз, почти улетает к себе на пост, но Загрей успевает ухватить за островатый локоть и остановить, хоть к этому и пришлось приложить некоторые усилия. Удивительно? Гипнос всегда такой лёгкий, а тут... – Ладно, наверно, ты не врёшь. Но только когда отец уйдёт. Теперь черёд Гипноса делать удивлённое лицо, на котором почти сразу же проступает лёгкая улыбка. – Конечно. Спасибо! – он глупо кивает несколько раз, совсем не веря своемух
Аид медленно поднимается с каменного трона, потягивается, отчего его огромная фигура странно поглощает всё-всё вокруг, а после неспешно удаляется в свои покои. Гипнос смотрит украдкой, машинально водит пером по свитку, отмечая новоприбывших, и нетерпеливо дёргает крыльями. Не даёт себе задремать. Совсем скоро он вновь сможет увидеть манящий блеск той вещи и понять, наконец, почему его так тянет к ней. Из-за угла, того, где рядом небольшая кухня и коридор, что ведёт в сторону комнаты Загрея, показывается его ладонь. Он подзывает к себе жестом, и Гипнос плавно подлетает ближе. У него и в мыслях нет осторожности, хотя неплохо было бы включить её в своё легкомысленное поведение, только острый кусачий интерес владеет им в эти минуты. Настолько сильно, что даже не хочется вздремнуть. И когда в последний раз он был таким бодрым? Загрей идёт в свою комнату и дальше, в тренировочный зал. Гипнос никогда тут не был и ему, в общем-то, абслютно не интересно убранство, оружие и приветливый скелет, что скрипуче машет им рукой. Ему интересно лишь... Загрей отпирает стеклянную дверцу комода и вытаскивает то заветное, ради чего здесь Гипнос. Это...яйцо. Крупное, идеальной формы, сверкающее яркими жемчужными звёздами, оно будто желает коснуться его. Или...или это Гипнос так сильно желает? Гипнос не смеет протянуть ладонь первым, на что Загрей сам хватает его запястье и вкладывает вещь в маленькую ладонь. Густая тьма омывает лицо ласковой волной. Гипнос ничего не видит своими глазами, но чувствует на себе вполне знакомые чужие. Взгляд – спокойный, может ленивый, но не злобный, не насмешливый или уставший. Этот кто-то просто рассматривает его, можно сказать изучает. Совсем недолго, меньше крошечного вдоха, и Гипносу вновь даровано видеть. Загрей смотрит скептично, не выражая озабоченности в край растерянным сонным божком. Гипнос так вцепился в яйцо, что сероватые тонкие пальцы сделались белоснежными. – А...могу я узнать чей это подарок? – Хаоса. Так необычно, что он заговорил со мной тогда. Загрей говорит ещё что-то, но Гипнос уже не слышит. Он всё смотрит на причудливое, изукрашенное каменьями яйцо, словно сможет только силой мысли открыть его. Что он мог бы увидеть в нём? У Гипноса нет даже самых маленьких догадок. Да и любая была бы недостаточной. – Хаос... – Гипнос шепчет имя будто никогда не слышал ранее, будто никогда не ощущал его рядом. Но оно всегда-всегда было. Просто глубоко внутри? Он тут же берёт себя в руки, говорит уверенней и громче. – Спасибо, что дал посмотреть. Гипнос спешно возвращает вещицу, боясь не отдать её, если она будет в его руках ещё пару взмахов ресниц. И впервые улетает так быстро к себе, подгоняемый взглядом, что отпечатался на крыльях пылающими лепестками. И странно быстро засыпает, не услышав голос. Или тот был слишком тихий?х
Вылазки Загрея закончилась. Ну, всё ведь приходит к своему логичному завершению? И это тоже пришло. Гипноса мало интересовало к чему они в итоге пришли, он и не ждал чего-то от всех этих событий. И потому приглашение на пир звучит как что-то забавное. Гипнос долго всматривается в жутко довольного, слегка улыбающегося, Загрея, честно пытаясь выискать признаки иллюзии. Не может он его на пир звать, да так настойчиво. Танатоса – может, но не его, вечно сонного, неуклюжего и беззаботного. Что-то задумал? Дионис подговорил? Тот вечно норовил подсунуть в его сны через своих глупых рогатых мальчиков что-нибудь похабное. А тут у него будет идеальная возможность всё это пошлое воплотить...Гипнос чуть кусает губу. – Ты серьёзно? – Абсолютно. Хоть мы и не прям ладим, но я хочу, чтоб и ты отдохнул от бесконечной работы. Гипнос слегка дёргает бледной бровью, переводит взгляд на пергамент, куда вписывает прибывающие души; на пальцы, к которым уже почти приросло собственное височное перо. Чуть пожухлое от силы сжатия, от частоты использования. Возможно, ему и правда стоит отдохнуть? Гипнос не знает наверняка. Облизывает губы, дёргает рукой, отчего ставит небольшую кляксу, что тут же испаряется в мелкую пыльцу. – Не шутишь? Зачем я тебе там? Сон нагонять? Возможно, он звучит жалко даже со своей лёгкой шуткой, но сейчас ему всё равно, что подумает Загрей, что его может услышать Аид, который всё ещё не ушёл на пир и копается в бесконечных свитках; и что потом скажет Орфей, чья арфа заинтересованно умолкла именно на его словах. Он чувствует только как они бросают на него будто незаинтересованные взгляды, но точно знает – когда не интересно, то не смотрят совсем. – Нет, не шучу. И почему же сразу сон? Выпьешь с нами, поболтаешь. Будет весело. Гипнос только кивает. Еле разлепляет рот, ставший будто каменным, чтоб ответить. – Ладно, приду. И тут же уплывает к себе. Вытянуть новое височное перо – нынешнее он нещадно скомкал. Он не любит делать это при всех и сам не знает почему так. Он смотрит на себя, на гладкое отражение самого себя, трогает перья и выбирает тёмно-серое, совсем маленькое, но вполне подходящее для сегодняшнего короткого дня. Это не больно. И сразу после возвращается на место, попав под тяжелый взгляд Аида. Хорошо, что тот ничего не говорит. А вот ощущать неподдельный интерес глаз Орфея жутко неприятно, сродни мелким кусачим муравьям. Гипнос чуть встряхивает головой. Ближе к вечеру земному начинают пребывать Боги Олимпа. Да, всё через тот же Стикс. Гипнос мог не записывать их сам, но работа продолжается – Аид одни взглядом заставил перо само заполнять свиток. И потому Гипнос сегодня просто приветствует их: Аид согласился отпусить его только когда все Боги будут отмечены. Так что он нужен для...контроля? Что-то близкое к Танатосу или Аресу, явно не к нему, но и особого выбора у него нет. Рядом с ним парит уже заполненный именами, мерцающий золотом свиток, в котором сами гости оставляют свои отметки. Ничего такого, Гипнос даже не против – всегда приятно разнообразить приевшиеся часы работы чем-то таким, конкретным. Гипнос старается скрыть волнение и не хватать так часто дурной золотой свиток, тем более, что вещице это ох как не нравится. А всё потому что список сокращается, неумолимо приближаясь к имени Хаос. Создатель, кажется, в равной степени незаинтересован во всем, что происходит вне Тьмы. Потому он так и волнуется? Узреть Создателя всего – наивысшая честь? Ну, он точно так думает. Те же грёзы, звёзды и Луны, даже боги – всё вышло из его замысла, всё есть его создания. Каждый раз возвращаясь к этой мысли крылья начинают подрагивать. Воздух, спёртый и гнилостный, начинает дрожать у подножия кровавых вод. Всё вокруг потрескивает. У вод сгущается сверкающая тьма, разрастается, пока из неё не появляется он. Ослепительно белая кожа, струящаяся блёклой и пугающей твёрдой дымкой ткань, что содержит в себе искаженные лица и кровавые цветки, невиданные ранее никем и бесконечно цветущие.х
Пир в самом разгаре. Удушливо сладкий аромат амброзии затопляет зал до краёв, не выплыть. Гипносу, признаться честно, тяжело выносить столько шума, вина и поцелуев, что щедро отсыпает то Дионис, то Афродита. Видимо, им доставляет изощрённое удовольствие видеть румянец на серой коже. На пёс знает каком по счёту поцелуе, Гипнос чувствует на себе тяжёлый, вязкий взгляд. Чем-то похоже на Танатоса, чем-то напоминает Ареса. Те в равной степени имеют к нему интерес, но выше их достоинства проявлять его так открыто, как это делает Афродита и Дионис. Гипнос находит их фигуры взглядом, но те заняты. Кто разговором с Хароном, кто жарким спором с Гермесом. Заняты не им. Обилие амброзии и потеря бдительности слишком любвеобильных божеств позволяет ему покинуть стол незаметно. Он так желает забыться в своих снах и скрыться, наконец, от тяжёлого, вязкого взгляда, что летит будто даже слишком быстро. Он пролетает мимо столов, ощущая себя свободным пилумом, пока не оказывается пойман именем, что звенит из уст создателя. Пойман голыми руками. – Гипнос. Собственное имя прокатывается по телу самой холодной волной, каждая буква злобно дёргает его за кончики ушей, а лёгкое эхо оседает в костях и путается в перьях. Он замирает. Старается не смотреть в сторону Хаоса, старается не думать. Но его видят. Хорошо и ясно, как и всегда видели до этого вечера. Хаос снисходит до действий: лёгкий зовущий жест, отчего незримый фарос на серой шеи Гипноса завязывается в самый прочный-вечный узел.
