(win)ter

— Я убью его прямо сейчас.       Чон Чонгук был его ежедневной головной болью, и если не в общежитии, то хотя бы раз поймав его в университетском кампусе. Несмотря на то, что они учились на разных факультетах, он находил способ довести Чимина до того, что тот краснел. Чонгук был мошкой, которая не давала покоя, летая непростительно близко, но стоило протянуть руку, как она тут же исчезала из поля зрения. Чонгук — бедствие. Чонгук — острая часть льдины в бескрайнем море, цель которой — пробить плотину Чимина и не дать ему добраться до финиша.       Без раздражающего оскала. Без приветливо лежащей руки на плече Чимина. Без морщинок вокруг глаз, когда кто-то — [Чимин] — заставляет его громко смеяться. Какого Бога разозлил Чимин, когда вместе с электронным письмом о зачислении в университет, о котором он мечтал со средней школы, ему прислали это безобразие?       Юнги, вытянувшийся в струнку на компьютерном кресле, хмыкает, высовывая нос из-под книги. Можно отчётливо расслышать, как Чонгук сверху распевается, протяжно произнося «м-м-м-м» и меняя высоту голоса. — Напомнить тебе, сколько раз ты обещал? Он тебе не откроет, или вы снова поругаетесь из-за пустяка. — Он нарушает наш покой!       Сосед по комнате лениво пожимает плечами, и его реакция вполне объяснима для Чимина. Они с Юнги живут по соседству с начала весеннего семестра его второго курса, и цена была приятно снижена по сравнению с другими доступными вариантами. А в общежитии — каким бы потрясающим ни был университет — обычно никто никого не спрашивает о «предпочтениях». В случае с конкретно этой комнатой сыграла роль тяжёлая борьба Юнги с набежавшими тараканами, когда новое общежитие только открылось. Своего рода привилегия.       Руководство пошло на сделку — либо позволить ему жить здесь одному, либо самостоятельно отбирать кандидатов на соседство. И далеко не каждый готов по выходным терпеть генеральную уборку с вонью чистящих средств. Зато он истребляет любую живность — вообще любую.       Чимин был готов мириться со всем этим без жалоб: Юнги готовит, вытаскивает его на еженедельную стирку и выслушивает каждый усталый вздох о том, чьё-имя-заранее-проклят. При том, что именно он — тот, кто на порядок старше и с головой погружён в практические занятия по всем дисциплинам. Лекции Чимина одна за другой проходят в стенах кампуса. — Твой, — поправляет Юнги. — Я видел соседей и похуже Чонгука. — Кто вообще может быть хуже Чонгука, я скоро завяжу ему язык узлом, — Чимин заталкивает свою вязаную сумку, подаренную Минджон, его подругой с актёрского факультета, в шкаф и с вселенской усталостью падает на стул рядом. До кровати далеко. — Ладно, прости.       Из головы постоянно вылетает, что Юнги и Чонгука объединяет общее направление, на которое они поступали, — музыка. Разве что факультеты с этого года разные, Чонгук перевелся на вокал, потому что весь первый год привлекал внимание потрясающими природными данными. Каждый преподаватель называет его гением, — и даже Чимину, у которого одно только имя вызывает внутреннюю агрессию, нельзя этого не признать. К сожалению, он слышал этого засранца на ежегодном рождественском мероприятии, которое проводит их университет.       И великолепно. И бесит.       Юнги не обижается, махнув рукой. Компьютерное кресло полностью разворачивается в сторону Чимина, и тот робеет, когда видит босые ступни, соприкасающиеся с ледяным полом. Здесь даже близко нет отопления, а на улице середина декабря! На праздник он обязательно купит ему тёплые тапочки, а то скоро он и смотреть на него не сможет без слёз. Ему самому становится холодно. — Так что там с твоим суперкрутым проектом? — интересуется он.       О, точно. Чимин совершенно забыл о том, что обещал рассказать. Стоило ему вернуться домой…       По комнате приглушенно разносится «ми-мэ-ма-мо-му» с явной протяжкой голосовых связок. Нет, у Чимина точно таким же темпом вернется нервный тик. Вот если бы он жил этажом выше, то обязательно устроил бы Чонгуку спецкурс по изученным актерским техникам. Чтобы весь чертов пол под ним дрожал.       Звукоизоляция в общежитии была… да, собственно, её не было. Даже минимальной. В комнате практически невозможно ни побыть в тишине, ни подготовить материалы для семинара или закончить невыносимую презентацию. Чимин знает, что мало кто любит заниматься здесь домашней работой, предпочитая до ночи сидеть в библиотеке. Но с недавних пор он стал засыпать там, погрузившись с головой в царящую атмосферу приглушённого света и шуршания карандашей по бумаге.       А верить в то, что Чонгук привил ему любовь к шуму, я не готов.       Приближается конец семестра, и Чимин нигде не укладывается в сроки. Cонсеннимы начинают принимать зачеты по своим дисциплинам, а последние несколько месяцев он убивается на репетициях программы, объединяющей студентов нескольких направлений сразу для создания яркого «шоу». Группа, одержавшая победу, получит возможность отправиться в Японию.       Чимин чертовски жаждет победу в свои руки получить. — В следующую пятницу состоится финальная демонстрация, мы ставим «Джамп». А потом объявят победившую группу. Придёшь посмотреть, хён? — Конечно. Если победишь, привези мне сакэ.       В Юнги летит мягкая подушка, но он ловко ловит её до того, как она коснётся его лица. Чимин трясётся все эти недели как ненормальный, потому что ему нужно не провалить экзамены и выступить так, чтобы выигрышные билеты достались ему. А это будет непросто, потому что в другой группе, конечно же, участвует Чонгук.       Он не боится проиграть, если другие смогут продемонстрировать нечто более достойное для показа в Японии не только перед настоящими зрителями, но и перед критиками, инвесторами и директорами в сфере искусства. Один маленький шанс получить приглашение на стажировку уже на втором курсе. Поэтому не только Чимин жаждет честно побороться за своё будущее.       Но проигрывать Чон Чонгуку заведомо неприятно. Как будто до конца учёбы он не перестанет напоминать о неудаче и смотреть свысока, оказавшись выше и лучше. Чимину, увы, уже довелось однажды испытать на себе такой несправедливый взгляд. Из-за этого возникшая между ними неприязнь прочно укоренилась.       По крайней мере, Чимин заранее выяснил, что то, каким Чонгук предстаёт перед другими людьми, — это спесь и лживая картинка. Он не прощает ошибок, он не пытается разобраться там, где могло показаться, он самая большая заноза в заднице, преимущественно в [его]. Потому что Чимин не раз наблюдал, как быстро меняется маршрут Чонгука, стоит ему заметить любимый объект для подшучивания.       Над их с Юнги головами раздается музыка, предвещающая, что следующие несколько часов покоя не будет. Распевка перед этим, конечно, была прямым предупреждением. Стоило догадаться, если бы Чимин не вкалывал как сумасшедший. И, кажется, Джиюн, живущая напротив их комнаты, не шутила, когда сказала кому-то из студентов о том, что привезли гигантское оборудование для караоке.       Чимин правда старается не заскрипеть зубами в эту же секунду. — Ты действительно всё ещё не хочешь снять квартиру? — А давно у тебя лишние пятьсот тысяч вон завалялись?       Он протяжно вздыхает, к сожалению, ему нечем было парировать слова Юнги. Но такими темпами Чимин скоро начнёт ночевать в спортивных и танцевальных залах. Далеко ходить не придётся, а сталкиваться с большим назойливым носом — тем более. Пусть это донельзя несправедливо, что от шума страдает, казалось бы, только он один! Как будто все сговорились против него.

***

      Неделя пролетает непозволительно быстро, и Чимин едва ли вспомнит, что происходило за это время. Хосок из его группы, под руководством которого проходила вся подготовка, постоянно вытаскивал его последним, много ругался по делу, но всё же по-дружески отчитывал за беспечное отношение к своему здоровью и провожал до общежития. По утрам он чаще всего ужасно опаздывал именно на те пары, по которым в расписании стояли зачёты и экзамены. Если бы Чонгук увидел его в таком состоянии, он бы вдоволь посмеялся, но, к счастью, этот засранец последнюю неделю не попадался ему на глаза.       Но золотое правило жизни — никогда не зарекайся от того, кто тебя раздражает. Чонгук врезается ему в спину, когда они выходят из университета. Он чуть не спотыкается на ступеньках, но рука, потянувшая его за воротник куртки, как будто он чертов котёнок, помогает избежать падения. — Прости, не заметил.       О, серьёзно? Собирается шутить над его ростом? Чимин цокает языком, оттягивая куртку назад. — Просто кто-то слишком длинный, — он решает опередить Чонгука, но того эти слова ничуть не задевают. Он довольно посмеивается рядом, словно Чимин выдал свой лучший удар за сегодня, и подстраивается под его шаг, явно намекая, что до общежития придётся идти вместе. — Значит, спектакль «Джамп»? Любопытный выбор.       Дальше он не продолжает, но Чимин отчётливо чувствует за сказанным последующее «но». Выбор, который что? Не настолько его впечатлил? Он ожидал, что они сразу рискнут поставить что-то вроде «Богемы»? Слишком слабо, по его экспертному мнению? Или, наоборот, слишком завысили ожидания от собственных навыков? Чонгук — последний, у кого он стал бы чем-то интересоваться.       Чимин плотно сжимает губы, не позволяя ни единой грубости сорваться с языка. Ему хотелось бы сказать: «лучше подумай о своем выступлении», — но он слышал. Случайно. Все месяцы, которые им выделили на оттачивание всего, что группы демонстрировали на индивидуальных показах, Чимин избегал даже малейшего писка из репетиционных залов. Меньше всего ему хотелось бы забивать голову переживаниями о конкуренции. К тому же так сильнее разгорался артистический «аппетит».       Быть ещё лучше. Подняться на ступеньку выше, чтобы остальные не подготовились.       Но то, что Чимин услышал вчера, трудно описать потрясением. Впечатление сильнее, чем в первый раз. Это похоже на то, что творцы называют вдохновением, музой, посетившей их впервые за долгие годы работы. До сих пор бросает в дрожь.       Раздражает, как же раздражает! — Не болтай о том, в чём не разбираешься, — Чимин грубо очерчивает границу между ними.       Чонгук для него странный. После шести с половиной месяцев укоризненных взглядов, как будто Чимин совершил непростительное преступление и указал пальцем на невиновного. Он отчаянно пытался достучаться до его совести, но ничего не вышло. А потом началась битва за первенство везде, где только можно, главное — доказать: я не такой, как ты. Раз Чонгук был таким слепым борцом за справедливость, Чимин молча принял правила игры.       Пусть только не расстраивается, когда окажется опрокинутым.       Но в последнее время их соревнование негласно приостановилось. Либо Чонгук решил изменить свою стратегию, поняв, что способом «кто лучше» его не вывести на чистую воду, хотя это ещё нужно оспорить. Чимин бы с радостью показал каждому, кто с влюблённым вздохом провожает взглядом второкурсника вокального отделения. Будто тот сам греческий бог, а не обычный студент.       Вместо показательных выступлений Чонгук, как щенок, ходит за ним по пятам и шумит в специально отведённые часы, когда Чимин в общежитии. Другого объяснения этому не найти, ведь он единственный, кого многочасовые сеансы пения доводят до белой горячки. Чонгук задерживается в общем душе, чтобы банально позлить его своим присутствием, на сдвоенных занятиях по спорту он держится на минимальной дистанции конкретно с Чимином и теперь, не проявив своей излюбленной вредности, просто не может оставить его в покое. — Я ещё ничего не сказал! — тон Чонгука звучит до смешного обиженно. Увы, Чимин в это не верит, как бы тот ни выпячивал нижнюю губу. Его поражает, что Чонгук имеет наглость прямо сейчас общаться с ним так, будто они хорошие друзья. — Вот и помалкивай дальше.       Чонгук всё больше и больше занимает пространство его мыслей, не оставляя в черепной коробке места ни для чего другого. К большой удаче, сессия всё же сдана, и ему удаётся закрепиться на первом месте в рейтинге. Это позволяет лишь отчасти выдохнуть, сбросив с плеч груз проблем. Осталось не испортить выступление, выиграть поездку в Японию и славно провести остаток декабря, ощущая праздничный дух Рождества и Нового года. Чимин позволяет себе быть слишком самоуверенным — он совсем не закупался подарками ни для семьи, ни для друзей, планируя обойти все украшенные магазины в Токио пешком.       И уж сакэ-то он должен привезти непременно для хёна, потому что раз Юнги сделал такой запрос, значит, он тоже не сомневается в том, кто одержит победу. Добиться от него похвалы можно в редчайших случаях, так что подобные дни, даже в завуалированном контексте, следует обводить красным в календаре.       Разговор с Чонгуком остаётся незавершённым — тот после слов, сказанных в его адрес, застыл столбом, пока Чимин быстрым шагом, чуть ли не рысью, возвращается в общежитие. Почему в груди странно покалывает? Перегнул палку? Ну уж нет, до этого ни один их обмен словами не заканчивался на приятной ноте. Они не любят друг друга, и это признанный факт. Ни у кого нет повода что-то менять в их отношениях.

***

— Группа «А»! Прошу на сцену, — громко объявляет в микрофон сонсенним Кван.       В комиссии сидят по одному заведующему кафедрой: Ян Джихун с музыкального факультета, Кван Хаэран с факультета драматургии, Аоки Кадзуко с факультета медиаискусства, Ким Йерим с факультета танцев, Ким Джун Хи с факультета корейских традиционных искусств и Чон Джиюн с факультета изобразительных искусств. Чимин видел их только на фотографиях в буклетах университета, когда впервые пришёл на прослушивание, и во время просмотра их группы на этапах.       Волнуется ли он? Да, чёрт возьми, наверное. Такое ощущение, будто на него смотрят самые важные люди в Корее. И в то же время это было волнующе. Чимин собирается быть там, где должен быть, — на сцене. Добьётся оваций не только здесь, но и в Японии в первую очередь. Чонгук будет смотреть на него с открытым ртом.       С запретным восхищением.       Они поднимаются друг за другом в костюмах, которые носят в тхэквондо, хотя вместе выглядят так нелепо, собираясь играть семью. Возможно, они даже не выглядят как единая команда, что для любого члена жюри станет причиной не засчитывать им баллы. Чимина на секунду охватывает паника, перед глазами большими буквами мелькает сигнал: ошибка. В гримёрке Чонгук сидел в потрясающей белой рубашке и выглядел белым лебедем. Может, одиноким, но утончённо красивым.       Хосок приводит Чимина в чувство, когда нужно поклониться комиссии, сидящей перед ними за широким столом. Это становится похоже на вступительный экзамен, который проходит каждый, решивший подать документы в этот университет. — Расскажите немного, что собираетесь показать, и приступайте.       Чимин предложил поставить «Джамп», когда они после долгих часов, проведённых в зале, так и не пришли к общему мнению. Спектакль, в котором ключевую роль играют звуковые эффекты, потому что у актёров в постановке нет реплик, и реакция зрителей. И если зал будет наполнен их смехом, то всё удалось. Подняться до уровня оригинального спектакля невозможно, учитывая затраченное на подготовку время.       Но Чимин всё равно гордился тем, что у них получилось. Он проводил с каждым участником по несколько часов в день, обучая их элементам боевых искусств и акробатике, хотя вся их небольшая труппа имела мало опыта в этом. — Любопытный выбор. Хорошо, пожалуйста, приглушите свет, — Чимин не сразу понимает, что вместо голоса сонсеннима слышит Чонгука, с которым встречается взглядом. Тот садится в самый дальний ряд со странной улыбкой. Выглядит таким сосредоточенным, как будто это он собирается оценивать, а не комиссия.       А вместо команды на сцене остаётся только Чимин. Такое ощущение, что тело пробивает током.       Остальные выступления проносятся перед глазами Чимина, как в тумане. Он и своё-то не может вспомнить, только иногда разряжающий обстановку смех из зала и аплодисменты, когда всё заканчивается. Но это даже близко не сравнится с тем, что показала команда Чонгука.       Этот чёртов паршивец, естественно, хорош не только в пении. Их выступление заставило Чимина почувствовать необъяснимый жар, приливший ко лбу. Это заняло не больше трёх минут, но пальцы неуверенно дрожали, напоминая Чимину, что он и близко не так хорош, как он. Когда комиссия вечером объявила их команду победителем, он даже не удивился.       Сидя в зрительном зале, Чимин был прикован к обитому бархатом креслу. Впервые ему хотелось вскочить и аплодировать вместе со всеми, но остатки гордости не позволяли ему этого, как бы потрясающе это ни было. Какую бы маленькую смерть ни испытал Чимин за этот миг, когда сладкий текучий голос отдавался эхом в стенах.       Как Чонгуку удалось воссоздать такое глубокое прикосновение к его сердцу, которое всегда было скрыто от посторонних глаз?       Может быть, он всё ещё не умел проигрывать Чонгуку.

***

— Расстроился? — Юнги ловит его в маленьком сквере за общежитием. День был таким долгим, что Чимин совсем забыл, что пригласил его посмотреть их выступление. Или, правильнее сказать, совершенно очевидный проигрыш. Интересно, Чонгук теперь будет забрасывать его фотографиями из Японии? Надо было сразу его заблокировать. — Вы хорошо выступили. — Это было глупо. Но я буду в порядке, тебе не обязательно пытаться меня успокоить, — отмахивается Чимин. — А выглядишь так, будто расплачешься.       Чимин усмехается. Если честно, он собирался это сделать, только желательно без свидетелей. Когда его хён садится рядом и хлопает его по плечу, Чимин благодарно кладёт голову ему на плечо. — Почему он такой чертовски крутой? — Чимин усмехается, честно говоря, даже не ожидая ответа. Скорее, это риторический вопрос. Как бы они ни недолюбливали друг друга, он никогда не позволит себе сказать, что Чонгук добивается всего благодаря одному лишь природному таланту. Кажется, он работает даже больше, чем Чимин. — Ненавижу его.       Он размышляет о том, что, может быть, в их последний разговор по дороге в общежитие Чонгук не собирался язвить. Если бы он дослушал до конца, то получил бы дельный совет? Хотя откуда ему знать что-то о театральном искусстве. Откуда ему знать, что творилось в душе Чимина в тот день. — Вы иногда как малые дети. Не видите очевидных вещей. — Каких ещё? — фыркает Чимин, приподняв голову. В ответ он получает лёгкий щелчок по лбу. — Таких. Любовных. — Фу, лучше помалкивай, хён.       К счастью, Юнги умел в нужный момент отключать свою вредность и просто оказывать Чимину необходимую поддержку. Даже если это выражается только в том, чтобы подставить дружеское плечо. Они сидят в сквере ещё немного, пока зима не напоминает о себе — холод пробирает всё тело, а крупные белые хлопья падают прямо на них, оставляя после себя влагу. Снег буквально таял на глазах, в Сеуле редко бывают снежные дни. Наверное, поэтому Чимин безумно хотел в Японию, где шансы поймать сугробы и мороз на щеках намного выше.       Возможно, он мог бы сам взять билет куда-нибудь в северный городок, пока у него есть свободное время от учёбы? Уговорить Юнги поехать с ним кажется почти невыполнимой задачей, поэтому, кажется, провести уходящий год в одиночестве не так уж плохо? Чимин планирует вернуться домой только на Соллаль. — Пошли домой уже.       Чимин просит у него минуту, чтобы запрокинуть голову и ещё немного насладиться тяжёлой, оседающей тишиной. Было бы здорово, если бы эту обиду, не дающую покоя, можно было унять. И стереть Чонгука из памяти навсегда. Стала бы от этого жизнь Чимина чуть менее невыносимой?

***

      Чонгук держит дистанцию между ними после оглашения результатов комиссии по собственному желанию, если только Юнги не попросил своего соседа не доставать его какое-то время, но потом сам вылавливает его в полупустой столовой кампуса. Сегодня она работает последний день перед закрытием на зимние каникулы. — Не помешаю? — спрашивает он, естественно, уже устроившись на стуле напротив. Чимин недовольно громко хрустит кимчи. — Помешаешь. Иди к черту, Чонгук. — Не зря говорят, что все коротышки очень злые, — в Чонгука очень кстати летят остатки закуски в остром соусе. Но паршивец ловко уворачивается. — У меня есть к тебе дело. — Я не хочу иметь с тобой никаких дел. Давай больше не пересекаться. — Давай в Японию со мной.       Он опешивает. Осознание сказанного Чонгуком приходит с большим опозданием, и когда Чимин переспрашивает, Чонгук ловко поправляет свои слова, заменяя случайно сорвавшееся с языка «мной» на «нами», как будто так и было задумано с самого начала. И большие горящие глаза, которые ни при каких условиях не готовы принять отказ, — это их общая галлюцинация.       События под конец уходящего года летят со скоростью света, как будто Санта-Клаус приготовил для детей что-то более интересное, чем подарки. И сомнительное, если говорить начистоту.       Минами — партнёр Чонгука по танцам на втором курсе — вчера вечером подвернула ногу. Неудачное стечение обстоятельств. Только всё это больше похоже на плохую шутку. Чимин не верит в подобные совпадения и не позволит издеваться над собой. Он знает Минами, она очень бережно относится к своему здоровью перед важными выступлениями.       Чимин с опаской смотрит на Чонгука. И его взгляд слишком очевиден. — Что бы ты там себе ни надумал, я бы такого не сделал, — скептически отвечает Чонгук. — Считаешь это рождественским чудом? — Что твоя партнёрша пострадала? — Ты настолько недолюбливаешь меня, что готов отказаться из-за этого? — аппетит быстро пропадает, и Чимин не находит ничего лучше, чем схватить поднос, чтобы поскорее уйти от раздражающего объекта поблизости. Звучит слишком сладко, чтобы быть правдой. Чонгук догоняет его на полпути. — Это решение комиссии. Так что выбирай, что тебе дороже — быть достойным артистом или индюком. — Эй!       Они оба со злостью отворачиваются друг от друга. Чимин остаётся в зоне сдачи подносов с грязной посудой один, Чонгук исчезает из поля его зрения так быстро, будто здесь есть потайные лестницы и ходы. Вопрос неприятно колет правдой в рёбра, потому что будь сейчас рядом с ним Хосок, хён дал бы ему честный подзатыльник. Вторые шансы выпадают нечасто, а третьего и подавно не будет. И Чонгук ошибается, считая, что дело только в ненависти.       Но если сложить все воедино… тот эмоционально потрясший всех перформанс и поддержка в воздухе — будут ли их исполнять Чонгук и он? Комиссия явно не в курсе их настоящих отношений, потому что для идеального исполнения такого элемента крайне важно доверять друг другу. Они ведь постоянно спорят! Последнее, что между ними будет, — это доверие. О какой поддержке может идти речь?

***

      Понимание реальности приходит только на борту самолёта. Все собранные на скорую руку вещи в чемодане сданы в багаж, а пассажирское место совпадает с местом Чонгука. Они смотрят друг на друга с тем раздражением, с которым расстались в их последнюю встречу. А Чимин всё равно согласился, очевидно давая понять, что быть артистом для него важнее. — Извините, всем пассажирам нужно пристегнуться. Мы скоро взлетаем, — бортпроводница с собранными в строгий пучок волосами привлекает к себе внимание. — А, да, извините, пожалуйста, — Чимин быстро изображает на лице приветливую улыбку, не забыв поклониться и извиниться перед девушкой. На пассажирских сиденьях они продолжают толкать друг друга, пока Чимину на помощь не приходит его ловкость, обусловленная ростом. Он проскальзывает к окну быстрее Чонгука и победно показывает ему язык. — Тц, считай, я тебе добровольно уступил. — Ага, мечтай дальше.       До взлёта оставалось ещё время, и Чимин очень надеялся немного поспать в течение двухчасового полёта, потому что всю ночь не сомкнул глаз из-за волнения. Он уже пять минут роется в своей сумке, как будто это мешок из «Гарри Поттера» с заклинанием бездонного расширения. Но сколько бы Чимин ни повторял про себя: «ну пожалуйста», — наушники, вероятно, остались забытыми на столе в общежитии.       Может, он мог бы попросить у стюардессы? У них вообще бывает что-то подобное? Или у ребят? Но все они сидели слишком далеко от него и Чонгука. Его ерзанье по сиденью быстро привлекает внимание окружающих, вынуждая Чонгука усадить Чимина на своё место и поделиться наушником. — Успокойся, послушай мой рождественский плейлист, ничего с тобой не случится, — говорит Чонгук и даже не смотрит на него! Что он о себе возомнил? Что, все хотят послушать его музыку? — Обойдусь, спасибо. — Тебе больше нравится храпеть, да? Я всегда знал, что у тебя проблемы со вкусом, Чимин-а. — По роже давно не получал?       Чонгук с усмешкой пожимает плечами, чем только сильнее раздражает Чимина. Но Чимин строго игнорирует это чувство, а вместе с ним и щемящее покалывание в груди. Он был уверен, что никто из них не выдержит находиться так близко друг к другу, и кто-нибудь обязательно попросил бы поменяться местами, даже если это несчастные два часа. В итоге самолёт поднимается в воздух и летит в обещанный аэропорт Токио, пока Чонгук погружается в плейлист, льющийся из наушников.       Сон захватывает его с головой.       По радио передают об обильном снегопаде, который Токио готовится встретить этой ночью, и рекомендуют жителям быть осторожнее, потому что к утру обещают гололёд. В микроавтобусе, который встретил их на выходе из аэропорта, они должны быстро добраться до отеля и заселиться в номера. Погода, встретившая их по прилёту, пробудила в Чимине какой-то совершенно детский трепет, и теперь он не может оторвать взгляд от окна, совсем не обращая внимания на Чонгука, который решил сесть рядом с ним и здесь.       Наверное, после того, как Чимин разочаровался в собственном проигрыше и в том, что поездка в Японию ускользнула от него, поверить в происходящее сейчас трудно. Он наблюдает за огнями гирлянд, освещающими билборды, вывески магазинов и ресторанов, украшенные праздничной атмосферой ели. — Вот бы горячего рамена, — в унисон говорят они с Чонгуком, резко повернув головы друг к другу. Щеки обжигает чем-то непонятным, и в куртке становится немного жарко, так что приходится потянуть язычок молнии вниз.       Кван Хаэран — один из сопровождающих сонсеннимов — бросает на них взгляд с полуулыбкой. — Боюсь, все рамены сейчас закрыты, но завтра можно будет куда-нибудь сходить на обед. Рядом с нашим отелем есть комбини, возьмём что-нибудь на перекус. Завтра можно отдохнуть, заняться делами, ничего такого, но я раздам примерный план репетиций. Чимин, тебе следует изучить его особенно внимательно, — Хаэран упирает руки в бока. — В свободное время занимайтесь чем хотите, но не создавайте проблем своим сонсеннимам и сенсеям, которые поручились за нас. И постарайтесь передвигаться по двое.       Она демонстративно показывает студентам два пальца, надеясь, что все внимательно её услышат. — Мы заселимся так, как вы сидите сейчас! Чтобы не терять время, уже поздно. Чимин, пряча нос под курткой, кивает на каждое слово, не особо вслушиваясь после того, как мисс Кван слегка уколола его в стоге сена. Только на ресепшене до него доходит смысл сказанного, когда им с Чонгуком в руки суют ключ от совместного номера. — П-подождите! Вместе?..

***

      Это вынужденная мера — проводить время друг с другом. В середине ночи просыпаться от желания поесть и натыкаться на горящий свет над плитой и позорно краснеть, потому что дурацкий Чонгук предпочитает спать без верхней рубашки.       Вынужденная мера — делить номер на двоих, когда Чимин позволил себе слабость залюбоваться снегопадом, обрушившимся на город именно в ночь их прилёта. А теперь по утрам за душ приходится не на шутку драться, и Чонгук его опережает на нечестные две минуты, щелкая дверью прямо перед носом. — Старшим нужно уступать! — Чимин стучит уже третий раз, придерживая свисающее полотенце на плече. То вновь ускользает на пол, и он опускается на корточки, чтобы поднять и, нервно топая ногой по полу, подождать освободившуюся душевую в спальне. Но дверь распахивается перед ним, и Чонгук, глупо улыбаясь, протягивает ладонь помощи. — Насколько знаю, разница, между нами, два месяца. Или старческие косточки уже дают о себе знать? — О, клянусь, Чонгук, однажды я найду применение твоему паршивому языку.       В его голове это звучало как упрекающая шутка, явная демонстрация своего недовольства по отношению к тому, кто в паспорте носит имя Чон Чонгук. Но повисшая тишина между ними и короткий взгляд на губы Чимина заставляет его вспыхнуть яркой свечой. — Даже не думай! Я вообще не о-об этом!       Чонгук в ответ тихо смеется, отступая в сторону, чтобы пустить его в душ. На репетицию они прибывают с опозданием.       Он продолжает убеждать себя в взаимной неприязни друг к другу, когда пререкания и споры со временем превращаются в супружеские подначки. До вечера они сидят в гостиной — Чимин перечитывает сценарий и разметку, а Чонгук делает вид, что буклет токийского театра — буквально самое интересное, что он видел за все годы своей жизни. На выходных перед выступлением они вдвоём на рассвете садятся на поезд, чтобы отправиться в храм. Просто так. — Хочешь съездить в Сенсодзи?       И согласие сорвалось с пухлых губ раньше, чем вопрос дошёл до головного отдела. Рядом с Чонгуком у него постоянно выбивались функции организма из строя. Разглядывая местность за окном, пока их транспорт быстро мчался по рельсам, он думал, что давно не чувствовал себя таким расслабленным.       Жить под одной крышей с Чонгуком для чиминового сердца было нечто пагубным и невозвратным.       Чимин их первую встречу помнил всегда — первокурсникам перед началом учебного года объяснили принцип работы университета. Подсказывали, что записываться на интересующие предметы или лекции к сонсеннимам, у которых хотелось бы учиться больше всего, следует как можно быстрее. Потому что ждать тут никого никто не будет. Не успеешь — жди следующего раза.       Он заполнил бумаги быстро, сдав своему куратору, но в итоге задержался в университете чуть ли не позже остальных. По университету до закрытия гулять разрешалось спокойно, а у Чимина как будто стоял пункт на то — ко всему быть подготовленным. Иногда и в кошмарах снилось заплутать в подобном кампусе, что напоминает многоэтажный населённый дом, чем учебное заведение.       В конце концов любопытный нос его не подвел. В кабинете с бланками по заполненным предметам Чимин заприметил группу из трех человек, копавшихся в бумагах. — Меняй шустрее. — Не жалко парня так обманывать?       Один из них жмёт понуро плечами. Чимин не особо был борцом за справедливость, но когда у кого-то имели совесть переписать бланк из-за собственных выгод… разве это не мерзко? Он спугивает их громкими шагами и сам, рискуя попасться, надеется исправить положение несчастного Чо-… Чон Чонгука.       Имя было написано на листе просто ужасающе коряво. — Ну и беда. Скажешь мне потом спасибо, Чон Чонгук. — Это за что ещё? Ты чем тут занимаешься?       Парень на голову выше его, но выглядевший ровно как кто-то, только выпустившийся из старшей школы, — с рюкзаком на плечах, выглаженной рубашкой, но строгим и осуждающим взглядом. Как позже выяснилось, только Чимину удалось исправить начерканное — сам пострадавший от чужих рук поймал на «месте преступления» именно Чимина. — Уходи. В следующий раз я сам отведу тебя к директору. Не хочу учиться с подобными тебе жуликами.       Чимин недовольно цокает от нахлынувших неприятных воспоминаний. На первом году Чонгук буквально обвиняет его в том, что он не совершал! Смотрит опасливо, осторожно, готовясь оказаться рядом, когда он снова оступится на месте. А сейчас? Сейчас они едут вместе в храм погадать на грядущий год.       Смешно.       Будучи уже в храме, они бросают в специально отведенный сейф по монетке, чтобы вытянуть сверток с гаданием. Чонгук слегка толкает его в плечо, привлекая к себе внимание погрузившегося в раздумья Чимина. — Откроем вместе?       На листах у обоих виднеется «Большая удача», и прислужница храма в традиционном наряде, приглядывающая за местом, с широкой улыбкой хлопает им, приглашая предсказания связать в узел и повесить на священное дерево. Поездка в Японию всё больше кажется Чимину благословением и проклятьем одновременно, потому что чем ближе он узнает Чонгука, тем больше болит.       Разве вражда между ними до этого была сном только для одного?       По пути к вокзалу город снова накрывает снегопадом, превращая куртки прохожих в белые снежные накидки. Небо едва ли можно разглядеть под гнетущими, но сказочными осадками, и за несколько метров от них на всю улицу играет одна рождественская мелодия за другой. Как будто до начала нового года остаются считанные минуты. — Переждем тут, — Чонгук тянет его за собой, затягивая внутрь напитавшегося теплотой помещения. — Здравствуйте, господа! — их приветливо подзывает к себе девушка за стойкой. — Не хотите погреться на горячих источниках? У нас есть и рёкан с включенным ужином кайсеки. Но можно поесть и после, без остановки в гостинице. Непогода ещё несколько часов продержится точно, погрейтесь у нас. — Звучит отлично!       Домой они возвращаются под поздний вечер и тихий выговор от сонсеннимов. Но Чимин после горячих источников мечтает только о том, чтобы рухнуть на кровать и носом приткнуться к стенке — подальше от Чонгука. Подальше от того, что продолжает думать о нем.       Чимин чувствует себя злым и уставшим. Он ненавидит собственное сердце, неугомонно бьющееся, стоит Чонгуку позвать его по имени. Не прощает ни реакцию собственного тела, ни румянец на щеках, стоит вспомнить, как их обнаженная кожа под высокой температурой воды только ближе друг к другу льнула. Чонгук охлаждал полотенце, которое предназначалось ему, и с заботой на блондинистую макушку укладывал бархатистую ткань.       Проблема Чимина заключалась в том, что «ненавидеть» Чонгука ощущалось легче. До этого он ни разу не позволял себе представить — могли бы его полюбить. Он закутывается в одеяло сильнее, когда чувствует, как под чужим весом прогибается матрас поблизости. Никто ничего не говорит, и время ощущается неприятной тягучестью. — Я тебя сегодня чем-то расстроил?       Чимин нервно поджимает губы, в кулаке сжимая простынь. — Если это так, то мне очень жаль. Мы будем выступать уже в понедельник… Тебе нужно немного потерпеть меня, — почему Чимину кажется, будто слова умеют ранить похлеще острого лезвия? Почему собственный язык становится таким непосильно тяжелым, что сказать «это не твоя вина» чересчур трудно? — Ты моя катастрофа, Чонгук. — О да? Наверное, это так, — он нервно смеётся, а Чимин глухо бьётся лбом о стенку. Он поразительно портит всё сам вокруг себя. Может, потому и в первую встречу с Чонгуком свою правду отстоять не смог. — Спокойной ночи.

***

      Чимин вспоминает, как всего неделю с половиной назад готовился выступить со спектаклем, а на Чонгука смотрел кусаче. А потом не мог оторвать глаз от его костюма и нежного, струящегося по душе голоса. И пусть с обидой, своё поражение принял честно.       Чимин вспоминает, что с поездкой в Японию и выступлением в настоящем токийском театре можно было не мечтать. А потом Чонгук ловит его на обеде, прося поехать вместе с ними.       Чимин вспоминает, такую поддержку в исполняемом перформансе можно сделать только при настоящем и крепком доверии партнеров друг к другу. Это докажет любой артист балета, приложив руку к сердцу. И те, кто постоянно собачатся, на эту роль никак не подходят. Это масштабного размера ошибка. А сейчас чонгуковым рукам легко позволяет себя в воздух поднять, спину по-лебединому выгнув, и ни на секунду не беспокоясь, что Чонгук действительно мог бы его уронить.       Зал живо в аплодисменты их свои погружает, но у Чимина дрожь пробивает всего не по этой причине. Чонгук переплетает свои пальцы с его, отпускать отказываясь наотрез. — Ваше выступление однозначно останется в памяти этого театра надолго. Спасибо! — после гримёрки сонсеннимы ненадолго задерживают их, поощряя теплыми улыбками. Кажется, оставшееся время в их распоряжении? Чимин снова не слушал. В последнее время он чертовски рассеян и напуган из-за нахлынувших на него собственных чувств, и причина, по которой это бесконтрольно происходит, не оставляет его одного.       Вернувшись в номер, Чимин прячется в душевой, стягивая с себя одежду, чтобы повернуть кран и пустить на голову леденящую воду. Он не хочет, не хочет безответно влюбляться. Дверь со скрипом впускает внутрь не только холодный поток воздуха с коридора, но и Чонгука, ускоренным шагом направляясь к нему. — Эй, промокнешь же! — как будто самого не смущало быть обнаженным перед ним. Чонгук мысли читать не умеет, но коротко усмехается, рукой притягивая Чимина к себе ближе. — В этом и был смысл. Можно мне поцеловать тебя? — Ты придурок.       Чимин с жадностью на побледневшие под потоком воды губы накидывается, как если бы они были самым лучшим десертом на его языке. Он собирается отыграться явно — искусать без угрызения совести. Отметить шею укусами, чтобы каждый кидающий в университете на Чонгука взгляд задался очевидными вопросами. Чонгук легко позволяет, прижимаясь к плитке спиной. Сладостно выдыхает, голову вверх запрокинув, когда зубы Чимина смыкаются на его кадыке. Если подобные звуки будут слетать с его рта, то он готов примириться с подобным шумом в общежитии. Сейчас он бы был готов примириться со всем, что касалось Чонгука.       Он упускает момент, когда Чонгук скользящую по груди ладонь перехватывает и ведет за собой из душевой, опрокидывая Чимина на свою постель. Теперь его очередь покрывать молочную кожу поцелуями, оставляя за собой влажный след. Губами он прижимается к возбужденному члену, прежде чем погрузить его в свой рот. Кончик языка медово обводит уздечку, чтобы насладиться каждым звуком, который Чимин способен издать.       Изводит его на одной лишь прелюдии, временно управление беря на себя. — Не стесняйся, — усмехается Чонгук, замечая, как Чимин хотел пальцы зарыть в смольных волосах. — Чонгук… — Ты потрясающий, Чимин, знаешь? — прерывает он, на миг выравнивая свое лицо с чиминовым. — Прости, что говорю только сейчас.       Он жмурится от того, как слова попадают в самую глубину сердца. Так люди не ненавидят. И довериться тут ему хочется так же, как и часами ранее на сцене. Чонгук поцелуем притягивает к себе внимание, потому что снова позволил мыслям себя поглотить. Он целует изнеженно не только в губы — точечно попадает и в щеку, и в нос, и в закрытые веки. — Могу я? — спрашивает он, прижимаясь собственным возбуждением к обнаженному бедру. Чимин кивает несколько раз, отворачивая голову к сумке, выглядывающей из его кровати.       Ненадолго на кровати Чимин остаётся один, блуждая взглядом по широкой спине. Этот засранец либо поет сутки караоке, либо ночует в спортзале. Но на подобное жаловаться будет греховно. Чонгук помогает закинуть ноги себе на плечи, чтобы раскрыть его, и покрытые смазкой пальцы аккуратно находят вход, постукивая. Чимин немного дрожит, кажется, он давно ни с кем не спал.       Но его дрожь унимают глубокими поцелуями по впалому животу. Чонгук заглатывает голову чиминового члена внутрь, отвлекая не только от нагруженности в голове, но и позволяя о себе должно позаботиться. Широкая ладонь дотягивается до груди, оглаживая пальцем розовые соски. Из Чимина вытягивает судорожный стон за стоном.       Он и представить не мог, что может быть так приятно в чужие руки отдаться. Пальцы, растягивающие его, двигаются внутри чуть быстрее и рванее, подготавливая к себе. Чимин понимает, позволь ему, из Японии — из этого номера — никуда бы не уехал. Он ненавидит знать, что времени свойственно заканчиваться.       Чимин прослеживает, как Чонгук не спеша вытаскивает пальцы, чтобы потянуться за фольгированным пакетиком, ловко срывая ребристую верхушку упаковки. Раскатывает латекс по члену и, прежде чем влажная головка шлёпнётся об кожу, тянется ещё раз к бутыльку смазки. — Всё в порядке? Ты хорошо себя чувствуешь? — уточняет Чонгук, наклонившись над ним. Чимин с трудом фырканье в себе сдерживает и ощущает благодарность за то, какой Чонгук на самом деле. Даже немного обидно, сколько времени они потеряли в этой глупой неприязни друг к другу. — Трахни меня или я твою задницу надеру сам.       Чонгук довольно хмыкает, придвинув к себе за бедра. Как будто бы между ними осталось хоть какое-то расстояние. — Можно устроить в следующий раз.       Следующий раз? Несколько самоуверенно, но Чимину такой ответ нравится. Чонгук целует его, запуская язык внутрь, напряжение, замкнувшее его тело, снимается далеко не сразу. И первые медленные толчки ощущаются несколько болезненно, пока в конце концов не становится тягуче-приятно. Его трахают чертовски правильно, и в благодарность он кончик языка в поцелуе прикусывает, вызывая у Чонгука довольную улыбку. Они рычат друг в друга, пока тазом возбужденно срывается на более быстрые и точные фрикции.       К себе притрагиваться даже не хочется, учитывая, как член оказывается зажат в плену между своим и животом Чонгука, постепенно подталкивая к краю. Потрясающее завершение поездки в Токио и их вражды. — Гук-а! Хорошо… — Чонгук ответить не находит силы, гонясь голодным волком за то, что их обоих вдребезги разобьёт. Вспышка пелену наводит на глаза, и в ушах устраивая целый гул. Между телами становится липко, когда Чимин приходит первым и Чонгук следом замирает внутри, жадно шею обдавая дыханием.       Почему-то только сейчас он вспоминает о словах Юнги в сквере.       [Не видите очевидных вещей.]       [Это каких ещё?]       [Таких. Любовных.]       Смешок с чиминовых губ слетает первым делом, чем у Чонгука вызывает недоумение в проявившихся широких зрачках, что уставились на него. — Почему ты смеешься? — Потому что ты раздражаешь, — лжёт Чимин.       Крайнюю ночь в номере они проводят без сна, устроившись на балконе с сияющими яркой звездой бенгальскими огнями. Прильнув к Чонгуку, он думает, что предсказание, которое они вытянули в храме, сбылось ещё до наступления нового года.