Отступник

Я верил в смиренье и проповедь слова,

Я думал, что правда исправит любого.

Я веровал в силу своей доброты

Так же, как ты, так же, как ты.

"Искушение состраданием".

      Сурдад давно усвоил, что если что-то может пойти не так — оно пойдет не так. Этой весной он собирал по царскому слову аспакское войско для похода на Хамула — но поход закончился, даже не начавшись. Вместо этого им с Нарсахом предстояло отражать обычный разбойничий набег. Гайос, царь вараков, вовсе не признавал Хамула царем царей и не почитал Хозяина Огненной Горы как бога — нет, он пришел пограбить соседей, как вараки делали испокон веков, и, надо отдать ему должное, выбрал для этого подходящее время.       Они с Нарсахом нагнали грабителя уже на варакской границе, когда тот отходил с полоном и угнанным скотом. Как и ожидал Сурдад, вараки, зная, что в чистом поле им не победить, засели на здешних холмах, высоко вознеся знамя с Вепрем — тотемом своего племени — и осыпали аспаков потоком стрел. Тогда аспаки сначала, прикрываясь щитами, устремились на штурм холмов, а потом, сделав вид, что не выдержали вражеского отпора, побежали. Враги не смогли устоять перед соблазном, так что, оставив свой лагерь, бросились за ними в погоню.       Тут-то войско аспаков расступилось, обступая врага. По варакам ударили, прорвав их ряды, царские всадники на конях и колесницах под стягом с Псом аспаков, которых вел сам Нарсах. Как только Гайос понял, что угодил в западню, он стал прорываться к холмам, но ему в тыл зашли ратрадарганы, лучшие аспакские всадники во главе с Сурдадом, и их красные шапки замелькали в гуще боя. На стяге Сурдада был ястреб-перепелятник — и он обрушился на врага сокрушительным ударом, как перепелятник бросается на жертву, мгновенно хватая и терзая её острыми когтями. Ловушка захлопнулась, и на смену битве пришла бойня.       Всё поле покрылось телами вараков; выжили лишь те, кто бросил оружие и сдался. Возничего варакского царя застрелили, а самого Гайоса стащили с колесницы и связали. Победа была полной, а потери — небольшими, но на лице Сурдада не было видно радости.       — Снова ты меня выручаешь, — довольный Нарсах подошел к нему и обнял побратима, — Если бы не твои красноголовые, Гайос бы сбежал. Ну, что будем с ним делать? — обратился он к своей свите, когда брыкающегося варакского царя приволокли к нему ратрадарганы. Внешность царя, высоченного и широкоплечего, отвечала имени — «Бык» он и есть «Бык», даже если это царь. Тот недоуменно крутил головой, с трудом поворачивая её на толстой шее, словно не мог понять, как же он так быстро потерял всё, что у него было.       Взял слово Брок, царский жрец:       — Царь, вспомни, что победу дарует Макар-воитель — и нет для него большей отрады, чем когда льется кровь могучих воинов! — Брок по меркам своего племени не выделялся ни ростом, ни крепостью тела, но голос его звучал словно рёв льва, особенно в такие мгновения, — Убьем Гайоса и лучших его бойцов — а потом пойдем вперед, и, как подобает мужам, вытопчем их поля, возьмем их жен и угоним скот! Сейчас, когда Хамулу помогает Хозяин Огненной Горы, нельзя пренебрегать заветами предков, установленными богом!       Сурдад не сдержал гримасы отвращения, но вслух сказал:       — Мы не можем позволить себе этот поход, — полководец умоляюще посмотрел на своего царя, — Хамул следит за нами, нельзя уводить войско вдаль от наших рубежей. Так мы лишь разозлим вараков. Главное мы уже сделали — спасли пленников и вернули наше добро.       — Сурдад говорит верно, — поддержал его царь, — Пора возвращаться домой. Но если мы не избавимся от Гайоса, он ударит нам в спину, когда дойдет до войны с Хамулом. А его воинов мы убивать не будем — пусть пасут наш скот и пашут нашу землю.       Как и подобает царю, Нарсах, похоже, решил избрать путь, позволяющий соблюсти старый закон и не оставить Брока и его бога в накладе, в то же время не упустив и выгоду.       — Избавимся от Гайоса — в спину нам ударит его сын, чтобы отомстить за отца, — возразил его побратим, — Пусть поклянется на мече, что не пойдет на нас войной...       — И нарушит клятву, как только обретёт свободу? — съязвил неугомонный Брок.       — Разве не ты всегда говорил нам, что преступивший клятву на мече от меча и падет, пораженный гневом Макара? — осведомился Сурдад. Глаза Брока гневно блеснули, но он так ничего и не смог на это возразить. Видя, что Нарсах колеблется, полководец продолжил, — Если Гайос нарушит слово, то обесчестит себя в глазах соплеменников. Особенно после того, скольких из них он похоронил здесь. И в следующий раз пойдут за ним немногие — тем более, если лучших его воинов мы оставим у себя как заложников.       А потом добавил— тихим голосом, для Нарсаха:       — Да и не дело этого — убивать пленных.       Нарсах какое-то время пребывал в раздумьях, но потом, как и надеялся Сурдад, согласился. Брок недовольно пробормотал что-то себе под нос, однако пререкаться с царем не стал.

***

      На пиру в честь победы зарезали немало скота — не своего, а варакского, который Гайос велел пригнать как выкуп. Лучшую его часть Брок, уговорив царя, заколол для Макара — но аспаки сегодня всё равно наелись до отвала, и даже последний слуга отведал мяса. Пока воины пили свое кислое молоко и ячменное пиво, Брок одним глотком осушил чашу саумы, священного зелья, и тут же принялся воспевать хвалу своему свирепому богу.       Он славил Макара-воителя, Макара-меченосца, Владыку Битвы, свирепого охотника, чья добыча — дикие звери и твари Черного Бога, чьи избранники — богатыри, вся жизнь которых проходит в битвах и набегах, неразлучные с тревогами и бедствиями войны, встречающие смерть не в теплой кровати, а на поле брани. Лишь подобные ему герои, а не ведущие мирную жизнь, могут надеяться после смерти обрести небеса, а не вечно блуждать в безлунных туманах преисподней. Такой бог был по сердцу людям Великой Степи. По крайней мере, большинству из них — Сурдад слушал песню с каменным лицом.       — Я смотрю, Владыка Битв тебе не слишком нравится? — усмехнулся Нарсах, глядя на него. Сам царь не отличался особым рвением в вере — больше всего полагаясь на собственную силу. Да и затевать драку без нужды он не любил, пусть и не раз побеждал в боях.       — Если мы и дальше будем резать друг друга, — ответил после долгой паузы его побратим, — то Хозяин Огненной Горы покорит нас, даже если мы избавимся от Хамула. Хамул — всего лишь человек, пусть и метит в цари царей. А его господин — злой дух, и ему служат полчища людоедов и великанов. Лишь если вся Степь встанет под твои знамена, у нас будет надежда отбиться. А пока мы считаем за доблесть бесполезную грызню — этого не будет.       — Я знаю это не хуже твоего, — помрачнел царь, — Если враги Хамула выберут меня царем царей и мы выиграем эту войну, я провозглашу в Великой Степи мир. Но ты сам должен понимать, что недовольные всегда найдутся — так что праздность нам уж точно не угрожает.       Увы, Нарсах был прав. Степь знавала немало правителей, которые кто силой, кто коварством, а кто и искусными речами подчинял себе другие племена и делался царем царей. Одни из них пали в бою, других извели ядом или кинжалом, третьи — умерли в своей постели. Но после их смерти всякий раз покоренные ими племена восставали и погрязали в распрях.       — И потом, — царь попытался утешить своего полководца, видя, что тот изрядно приуныл, — Посуди сам — за что бы нас славили сказители, если бы Степь не воевала? Взять хотя бы тебя — ты благороден, мудр, искушен в преданиях, но поют в первую очередь о твоих победах, а не об этом.       — Я бы хотел, чтобы о нас пели как о тех, кто принес Степи мир. Чтобы дети, женщины и старики жили без страха, что их убьют, ограбят или уведут в рабство, — ответил Сурдад, — Именно это обещает своим сторонникам Хамул — и многие ведутся на это, как бы он ни обдирал подданных налогами и как бы ни расправлялся с непокорными.       Дослушав песню Брока, побратим царя встал, когда та наконец смолкла, и запел хвалу богу своего рода — прекрасному Суру, Владыке Дня, сыну Владыки Неба, тому, кто некогда ниспроверг Железный Ад и пленил Черного Бога. Свое имя, «дар Сура», Сурдад получил при рождении именно в его честь. Сур — воин, не знающий себе равных, в его ножнах — меч-молния, огонь которого способен спалить всё мироздание, но сражается он не ради славы, а для того, чтобы на земле царил мир и покой, чтобы множились люди и стада, чтобы мирные труженики могли благоденствовать под его защитой.       Тот ему любезен, кто защищает родную землю от врагов и истребляет тварей Черного Бога, а не бессмысленно льет кровь других людей, отправляясь в грабительский набег на соседей только лишь для того, чтобы украсть чужих женщин и скот. Неугодны ему кровавые жертвы, ведь лучшая жертва богам — честная жизнь, а не разбой.       Когда Брок восхвалял Макара, почти всё войско, включая многих ратрадарганов, дружно подхватило песню. Когда пел Сурдад, с ним пели только его воины. Сура в Великой Степи чтили немногие, а те народы, что поклонялись Черному Богу (к их числу, кстати, принадлежали и вараки), преследовали верных Суру как богохульников. Царского побратима свои, правда, уважали и побаивались — даже внешне он выглядел внушительно, будучи на голову выше любого из аспаков, кроме Нарсаха, равного ему своей силой. Разве что Нарсах был крепко сбитым и с широкой костью, а Сурдад — гибким и длинноногим.       Но и Сурдада даже многие аспаки считали каким-то странным, пусть и славили за щедрость, а многие и любили — ведь почти всю свою долю добычи он раздавал, причем неизменно старался одарить не только своих дружинников, но и тех соплеменников, кому чего-то не хватало. Но вместо того, чтобы завести хотя бы несколько наложниц, как поступил бы любой уважающий себя друг царя высокого рода, он хранил верность единственной жене. Держать слово он считал нужным, даже если давал его врагу, а когда вершил суд от имени Нарсаха — никогда не смотрел ни на родство, ни на знатность, ни на богатство тех, с кем имел дело.       — Твой бог — могучий бог, — проронил царь, когда полководец вернулся к костру, — но разве он с прочими богами не покинул Срединный Мир, оставив нас на произвол судьбы? Прихлебатели Хамула вовсе уверяют, будто Хозяин Огненной Горы — один из богов и их наместник, поставленный править Срединным Миром, так с чего бы им помогать нам?       Многие в Степи верили в эти слова и называли Хозяина великим богом, Владыкой Огня, Превосходным Господином. Рассказывали, что он великий чародей, обитающий в неведомой стране к западу от Красных Гор, что замок его окутан пламенем, что ему подвластна огнедышащая гора — кто, кроме бога, способен на такое? Говорили, что он прекраснее всех живущих и источает свет — разве не так выглядят боги? Многие народы и страны уже склонились перед ним, и следующей на очереди была Великая Степь. Даже карлики Красных Гор снабжали оружием его войско, даже бессмертные трепетали перед ним.       — Хамул лжёт! — убежденно воскликнул Сурдад, — Боги некогда низвергли Железный Ад — так как может быть богом тот, кому служат его порождения? Бог — лишь тот, кто творит добро, тот же, кто творит зло — дух зла, под какой красивой личиной он бы не скрывался. Что до Сура, — добавил он, — то он уже приходил к нам однажды, после падения Железного Ада, и помогал нашим предкам против отродий Черного Бога. Это он научил наш народ письму, врачеванию и земледелию, это он даровал Степи правосудие, — переходя на шепот, поскольку речь шла о вещах, знание которых предназначалось лишь для посвященных, он продолжил, — Сур обещал моим предкам вернуться в Степь с запада в назначенный час, с подмогой для своих почитателей — и я уверен, что он сдержит свое слово!

***

      Несмотря на победу над вараками, дела у аспаков по-прежнему шли не ахти. Как они и ожидали с самого начала, из-за набега Гайоса время для удара было упущено — Хамул утопил в крови очередное восстание покоренных племён, а вождей бунтовщиков сжег заживо в честь своего Владыки Огня. Идти в его земли сейчас было бы чистым безумием, поэтому решающее выступление пришлось отложить до следующего года. Честно говоря, Сурдад не понимал, почему Хамул до сих пор не напал на Народ Пса, пока их союзники не подтянулись. Такое чувство, что он чего-то ждал. Чего? Наверное, помощи от Хозяина Огненной Горы, из его Черной Страны. И что же им делать, когда они и с одним Хамулом едва ли справятся? Терзаемый мрачными предчувствиями, Сурдад, наконец, решился.       Восходить на Драксу он решил, как всегда, на летний солнцеворот. Сур — Владыка Дня, а значит, и его сила в тот день сильнее всего. Быть может, он услышит мольбу почитателя — и поможет. Недаром о Суре говорят, что он видит всё, что творится при свете дня. Нет, полководец не мнил, будто его бог по первому зову явится на гору, вооруженный мечом-молнией, чтобы сокрушить Хамула, ведь бог — не собака, бросающаяся на врага по команде, и видит он гораздо дальше и больше даже мудрейших из смертных. Но, быть может, он хотя бы пошлет ему знак?       Небо сегодня было чистое, без единого облачка, и стоявшее в зените солнце щедро дарило землю теплом — и хотя Сурдад и истекал потом, он счел положение дел на небе добрым знаком. Равно как и то, что по пути он увидел перепелятника — птицу солнца. Именно в обличье огромного перепелятника Сур некогда прилетел к людям Степи.       Дракса не зря носила свое имя — «Шип». Склоны горы не казались особенно крутыми, но тропинка, идущая по ним, была едва заметна и кое-где терялась совсем. Он знал, что первая же ошибка может стоить жизни — сбившись с пути, можно вызвать камнепад или съехать в ущелье вниз вместе с потоком камня и песка, или провалиться в незаметную яму.       Но его память цепко удерживала знакомую с детства дорогу. Солнце уже стояло высоко в небе, и, добравшись до вершины горы, на камне скалы которой некая сила словно бы выжгла руны карликов, он, даже не читая их, произнес зачин: «Как солнце одаряет светом и теплом всё живое, так и я одарю счастьем всех, кто следует за мной».       Эхо далеко разнесло эти горделивые слова. Некогда Сур оставил людям Степи свои заповеди, дабы те жили по справедливым законам — а чтобы они не были забыты или искажены со временем по людской забывчивости и легкомыслию, высек их здесь, на Драксе, в недоступном месте, дабы почитатели Черного Бога или иные враги не могли уничтожить их. Род Сурдада испокон веков хранил это место, от отца к сыну передавая знание о пути сюда — даже после того, как искусство письма распространилось по Степи и эти заповеди были многократно записаны и переписаны мудрыми людьми.       Внезапно чуткий слух воина уловил звуки чужих шагов, поначалу заглушенных эхом.       «Невозможно! — подумал он, — Никто, кроме меня, не знает пути сюда!».       И всё же слух его никогда не подводил. Сюда точно кто-то шел. Сурдад вспомнил, что Нарсах, когда его побратим рассказал ему о своем замысле, не хотел отпускать его сюда — Дракса находилась неподалеку от земель Хамула. А что, если слуга Хозяина Огненной Горы прислал сюда кого-то из своих людей — осквернить гору и стереть заповеди Сура? Но как он смог миновать патрули ратрадарганов, стоящие на подступах к горе? Полководец инстинктивно нащупал рукоять меча, испокон веков передававшегося в его роду. Говорили, что этот меч его праотцу даровал сам Сур за верную службу, как и его доспехи.       Наконец, из-за скалы показался человек, поднимавшийся по тропе. И тогда Сурдад едва не лишился дара речи, поняв, как он ошибался в своих опасениях. Это был не слуга Хамула. О нет, то был сам Хамул, царь горганов — Народа Волка. Выглядел он как коренастый мужчина среднего роста, не молодой, но и не старый — на голове у него не было ни одного седого волоса, словно некие чары хранили его. И только по взгляду карих глаз — безмерно усталому и, как показалось Сурдаду, даже тоскливому — можно было понять, что он очень стар, наверное, старше любого из людей Степи.       Один глаз у него располагался чуть выше другого — за что он при рождении и получил свое имя, «Кривой». Но это было почти незаметно, и Хамул совсем не выглядел уродом, так что по-настоящему кривым он вовсе не был — по крайней мере, с виду. На голове царь носил остроконечную красную шапку, точь-в-точь как у ратрадарганов — только более темного цвета, напоминающего запекшуюся кровь. За спиной царя горганов развевался тёмно-бурый плащ, неуловимо похожий на крылья нетопыря.       — Если ты пришел осквернить это место, то мой бог проклянет тебя, — бросил Сурдад, изготовившись к бою, — А если ты пришел убить меня, то колдовство тебе не поможет.       Во всяком случае, Сурдад на это очень надеялся. Меч и доспехи, сделанные Владыкой Дня — что лучше защитит от зла? Но недооценивать врага не стоило. Его господин, Хозяин Огненной Горы, возможно, некогда был одним из великих князей Железного Ада — ведь никто, кроме Черного Бога и первенствующих его слуг, не мог обладать такой силой. И все в Степи знали о том, что Хамул — его прилежный ученик, искушенный в колдовстве.       — Я пришел говорить, а не биться с тобой, — раздался чуть хрипловатый голос Хамула, и он протянул открытую ладонь правой руки в знак мирных намерений. Полководец даже удивился. Неужто царь горганов верит, что может переманить его на свою сторону? Даже интересно, что он ему посулит — несметные стада и сокровища? Царство аспаков? Место первого из своих военачальников? Неужели он так глуп и самоуверен?       — Скажи, — продолжал Хамул — ты не подумал, что раз уж я нашел сюда путь, меня и прислал сюда твой бог? Кроме него выдать мне дорогу сюда некому, сам понимаешь.       — Сур не помогает таким, как ты! — вскричал Сурдад, но голос его предательски дрогнул.       — Вот как? — поинтересовался Хамул, и проговорил без запинки заученную фразу, не удостоив и взглядом надпись на скале, — «Как солнце одаряет светом и теплом всё живое, так и я одарю счастьем всех, кто следует за мной». Так Владыка Огня мне и говорил при встрече.       Полководца словно под дых ударили. Этих строк, в отличие от заповедей, никто, кроме побывавших на Драксе, знать не мог — изречения Сура хранились в тайне.       — «Я пришел к вам из жалости, ведь не дело Срединному Миру прозябать в дикости и беззаконии, когда он мог бы вкушать покой и процветание», — не унимался Хамул. Он пересказывал слова Сура слово в слово, как будто не вызнал их откуда-то, а слышал сам, — «В назначенный срок я вернусь — и верных моему закону ждет награда, а неверных — кара». Я думаю, достаточно, — сказал, наконец, Хамул — Мой бог и твой бог — один. Некогда он пришел в Степь как Владыка Дня — а ныне призвал меня на службу как Владыка Огня. Если ты верен своему богу, после многих лет ослушания исполняй его волю вместе со мной.       Сурдаду казалось, что он в кошмарном сне — и никак не может проснуться.       — Ты лжешь! — закричал он.       — Нет, он говорит правду, — голос из уст Хамула прозвучал как раскат грома, и полководец содрогнулся, поняв, что сейчас с ним заговорил вовсе не царь горганов, а его господин.       Сурдад слышал, что одержимые злыми духами бьются в судорогах, скрипя зубами и брызжа слюной. Но ничего этого не было. У Хамула всего лишь немного изменились выражение лица и осанка — но глаза словно вспыхнули, а сам он казался выше и больше, чем был, словно смертная оболочка была лишь маской, под которой таился бог. И даже легкая хрипота исчезла — напротив, новый голос звучал красиво и мелодично.       — Ты не можешь быть Суром! — полководец выпалил это, как утопающий, хватающийся за последнюю соломинку, — Царство Владыки Дня — прекрасные сады богов за морем, а твое царство — пепельная пустыня с огненной горой, изрыгающей пламя Железного Ада! Ты всего лишь слуга Черного Бога, пусть и пожелавший встать на место господина.       — Пусть я и назвался чужим именем, но тот Сур, что пришел к твоим предкам и помог им — именно я, — его собеседник и бровью не повёл, — Подумай сам — Сур, разрушив Железный Ад, бросил Срединный Мир и увел из него тех, кто сражался за него. С чего бы ему возвращаться сюда? Решай — какого бога ты предпочтешь, того, что бросил эти земли — или того, что помог твоим предкам в беде? Быть может, я и служил когда-то Черному Богу — но ныне взял на себя то бремя, которое оказалось не по силам ни одному из богов.       — Ты не можешь быть моим Суром, — стоял на своем Сурдад, — Он истреблял тварей Черного Бога, а не набирал их в свое войско. Он учил людей жить мирным трудом, а не развязывал войны. Он запретил приносить людей в жертву, а не приказывал делать это в свою честь. Он велел освобождать пленников, а не угонять в рабство до скончания их дней.       Он мог бы ещё много чего сказать — но ему не дали договорить.       — Прежде я знал людей слишком плохо, — сказал Хозяин Огненной Горы, — Я думал, что их можно изменить убеждением и собственным примером, а не железом и кровью. Но сильно ли Великая Степь изменилась со времен моего прихода? Здесь по-прежнему режут и грабят друг друга, и будут резать друг друга и до скончания времён — если я это не остановлю. Взять хотя бы Гайоса — достаточно было одного дурака, не видящего дальше своего носа, чтобы все замыслы твоего царя рухнули. Только когда у Степи будет один царь над всеми царями и один бог над всеми людьми, в ней воцарится мир и перестанет литься кровь. Ты можешь сказать, что я отнимаю у вас свободу — но сможете ли вы хоть когда-нибудь распорядиться этой свободой без меня? Я и людоедов с великанами лишил свободы — чтобы они убивали только моих врагов, а не всех подряд. Ты скажешь, что люди лучше их, и тем не менее, вспомни — когда-то Всеотец дал людям свободу, и что они с ней сделали? Пошли в рабство к Черному Богу.       — Чего ты хочешь? — дрогнувшим голосом спросил полководец. Хуже всего было то, что ему нечего было возразить врагу — его и самого посещали подобные мысли.       — Скажи своим ратрадарганам, что сам Сур повелел тебе встать на сторону Владыки Огня и его избранника — тем более, что это будет чистой правдой, — по губам Хамула скользнула улыбка, но говорил устами слуги по-прежнему его господин, — Не бойся, я не потребую от тебя биться против соплеменников и побратима — врагов у меня много, и я найду тебе других противников. Например, из числа почитателей Черного Бога. Ты же не будешь спорить, что их искоренение — к лучшему? Я обещаю, что, когда покорю Степь, я оставлю вам владыку из вашего царского рода — даже Нарсаха, если он согласится склониться передо мной — и за твою службу освобожу аспаков на вечные времена от уплаты дани.       — Ты говоришь, что не желаешь кровопролития, — ответил Сурдад, — но ты не можешь не знать, что против тебя поднялось множество племен, а не одни лишь аспаки. Даже если я перейду к тебе, даже если случится невозможное и сдастся Нарсах — грядет война, самая кровавая из всех, что когда-либо знала Степь. И погибнет в ней гораздо больше людей, чем в любой былой распре. И не только среди врагов Хамула, но и в его собственном войске.       — Рано или поздно подобная война начнется и без меня, — Хозяин Огненной Горы оставался совершенно невозмутим, — Люди вашей степи слишком быстро плодятся и в ней теперь стало слишком уж много людей, так что скоро она уже не сможет вас прокормить. Я уж не говорю о том, что в ней слишком много алчущих славы и власти. Но без меня это будет бессмысленная резня, которая никогда не закончится. А когда Хамул победит, в Степи не просто воцарится мир — я дам ей всё то, что уже дал другим народам. Единый для всех закон, укрепленные города, надежные дороги, торговые пути в дальние страны — всё это будет вашим. Даже мои дары как Сура поблекнут в сравнении с этим.       Аспакский полководец молчал, словно взвешивая каждое слово собеседника. Видя, что того всё ещё гложут сомнения, тот, кого почитатели называли Владыкой Огня, добавил:       — Да, на этом пути без жертв не обойтись — но любому военачальнику приходится идти по этому пути. После нашей победы Степь возглавят такие, как ты — благородные не только по крови, но и по духу, трудящиеся на благо её людей, навсегда избавив её от алчных до славы и добычи грабителей и одурманенных саумой лже-жрецов, молящихся на своего кровожадного божка. Оружие твоего доблестного народа будет обращено не на бессмысленную войну, а на охрану мира — здесь и по всему континенту.       И тут военачальника осенило. О таких озарениях отец говорил, что их посылают боги, а мать — что они идут из глубин человеческого сердца. Прежде он не верил, что такое бывает, но сейчас Сурдад читал разум Хозяина Огненной Горы, словно открытую книгу— и не было в этом ни чар, ни чуда. Сурдад ясно понял, что всё это время Хамул и его хозяин ждали этого часа, часа, когда их враги соберутся воедино под знаменем Нарсаха, чтобы уничтожить их одним ударом — и заодно сжечь в огне этой войны всех тех людей, чужих и своих, о которых Хозяин уже говорил, что их, дескать, развелось слишком много. Выжившие же, подобно людоедам и великанам, будут частью его войска, собранного для покорения иных земель. Он решает, кому жить, а кому нет, так, словно речь идет даже не о его подданных, а о его скоте. Сурдад отшатнулся. Его былые сомнения как рукой сняло.       — Ты хочешь, чтобы мы истребляли друг друга в этой войне просто потому, что ты возомнил, будто нас расплодилось слишком много!? — воскликнул полководец, — Мы для тебя что — словно те людоеды и великаны, нужные лишь для ведения войны? Что бы ты нам не сулил после победы — как может быть нашим другом тот, кто так относится к нам?       — Неужели ты не понимаешь, что я вижу куда больше и куда дальше, чем даже мудрейшие из вас? — враг обращался к нему как к ребенку, не выучившему урок, — Впрочем, ты и сам должен понимать, что я прав. Скажи, знаешь ли ты иной путь? Если Нарсах станет царем царей вместо Хамула — разве ему не придется так же топить в крови всех недовольных? Или, думаешь, тот другой, настоящий Сур милосерднее меня, жестокого и бесчестного? Когда он сражался с Черным Богом, уходили под воду целые страны. Впрочем, он и не вспомнит о вас, как и другие боги. У вас остался только я.       Сурдад промолчал. Честно говоря, он не знал, что возразить Хозяину Огненной Горы здесь и сейчас — но чувствовал, что его отвращение к нему лишь усилилось ещё больше.       — А ведь если не случится задуманной мною великой войны, вы будете грабить и другие земли — в том числе и те, где уже живут мои подданные. Скажешь, их кровь стоит дешевле вашей? — спросил собеседник Сурдада, — Вспомни вашу же старинную мудрость: «Ради семьи — пожертвуй человеком, ради села — семьей, ради страны — селом, ради всей земли — страною».       — «А ради себя — всей землёй», — усмехнулся Сурдад, вспомнив и то, как заканчивается это изречение, — Вот куда ведёт твой путь, не так ли? Говорю же, ты предатель — а предателям я не служу. Если ты и правда был нашим Суром, то ты даже себя — и то предал.       Впервые за время их беседы враг как будто не нашел, что сказать в ответ. Сурдаду показалось, что в глазах собеседника промелькнула сначала слепая ярость, а потом — печаль.       — Может и так, — сказал он наконец, — Но я бог — или, если тебе угодно, злой дух — а ты всего лишь человек. Мы, боги, привыкли играть смертными. Думаешь, сражаясь против меня, ты сможешь разрушить мои планы? Ты воин, а значит — убийца. На какую сторону ты бы не встал, ты будешь убивать — что мне будет только на руку, ведь ты и сам знаешь, что эту войну я выиграю даже без тебя, и все твои дела послужат мне. Ты лишь выбирал, быть тебе и твоим людям среди победителей или побежденных — и выбрал худшее, хотя я предложил тебе лучшее. Прощай — и вини лишь себя в том, что случится теперь.       Голос смолк насовсем, и Хамул, стоящий перед ним, снова показался ему обычным человеком из плоти и крови, пусть даже и воином и не из последних. Уже своим обычным, чуть хрипловатым голосом тот, придя в себя, спросил Сурдада:       — Значит, ты идешь против своего бога?       — Он больше не мой бог, — отрезал Сурдад, обнажая меч, — Освободи дорогу.       И тут он почувствовал, как меч — дар Сура — раскалился, словно свежий уголь из костра. Сурдад не удержал крика боли — и тут же выронил оружие из рук.       — Никогда не терпел тех, кто предаёт своих благодетелей. Ты обязан Суру всем — и вот что стало с тобой, когда ты отверг его! — вспылил Хамул, — Предатель не имеет права на дары своего господина, не так ли? А ведь твои доспехи тоже дарованы им, если ты не забыл, — и Сурдад почувствовал медленно нарастающий жар по всему телу, — Что ты выберешь, отступник — испечься или упасть? — спросил противник, тесня его к обрыву.       Сурдад понял, что у него остался один крохотный шанс, дарованный его проворством и ловкостью. Притворно поддавшись, он отступил к самому краю, зная, что лишь шаг отделяет его от падения. Когда Хамул вплотную подошел к нему, чтобы столкнуть вниз, поставил ему подножку — и толкнул врага изо всех сил, что у него ещё оставались. Хамул вскричал — скорее от удивления, чем от страха — и сорвался вниз, в пропасть. Властелин над народами, будущий царь царей Великой Степи падал навстречу неизбежной смерти.       Падал — но не упал. Полы его плаща взметнулись ввысь, и ветер понес его вдаль как хищную птицу, парящую в потоках ветра. Но, похоже, все свои чародейские силы Хамул истратил на спасение собственной жизни — доспехи Сурдада перестали накаляться. Сурдад расстегнул их — и, чтобы не искушать судьбу, сбросил вниз. Ему ещё предстояло спуститься по склонам горы, и он совсем не желал новых неприятных сюрпризов.

***

      Когда он вернулся в лагерь Нарсаха, друг спросил его:       — Ну что, твой бог откликнулся на зов?       — Нет. Увы, ты был прав. Наш бог давно отвернулся от нас, — ответил Сурдад, и опустил взгляд в землю, так и не решившись пока рассказать Нарсаху всю правду. Он подсел к походному костру, вглядываясь в него. За Хамулом стоял Хозяин Огненной Горы — и всё же Сурдад ушел с Драксы живым, хотя и не подозревал, что его ждёт на горе. Что же, значит, остается уповать лишь на собственные силы. И тем не менее... Пусть даже его бог оказался обманщиком и убийцей — когда-то он учил истине, а не лжи. И он собирался сразиться за эту истину, даже если отступником ныне стал тот, кто эту истину возвестил.