Нить

      Он растопыривает бледные и короткие пальцы руки, туго обвязанная красная нить натягивается сильнее. Ни огромный торт с дымящейся свечой, ни шумные возгласы взрослых не могут отвлечь его. Он видел нити и раньше, всю свою жизнь, но, кажется, только сейчас решил остановить неугомонный взгляд на них, попробовать натянуть кроткими движениями, едва-едва сжав между пальцами, вслушаться в глухой звук, когда она соскальзывает из хватки, на что серые глаза испуганно жмурятся. Кто-то подсаживается рядом, тяжёлая ладонь взрослого зарывается в белые волосы, Олеан узнаёт этот жест и вглядывается во вторую руку папы, где также туго завязывалась своя красная нить. Но почему-то короткая, тёмная, оборванная. Маленькими пальцами он хватается за её конец, тянет — она удлиняется, обвивает пять раз вокруг своего указательного пальца («один, два, три…» шепчет про себя), но она начинает развязываться. Олеан старается поймать ускользающий конец, на гневное сопение сына мужчина издаёт весёлый смешок, а улыбка сама расползается при виде злобно сузившихся глаз.       — О чём думаешь, дорогой мой? — голос отца тонет в общем шуме, но Олеан всё равно вслушивается только в него и вздыхает, когда чужая нить окончательно ускользает из рук.       — Что это такое? — он выставляет вперёд растопыренные пальцы, ярко-красная нить снова натягивается, в лице напротив Олеан замечает недоумение, которое затем переходит в лёгкую улыбку.       — Твоя ручка? — мальчик в ответ хмурит брови, сжимает губы и злобно вытягивает руку с нитью вперёд. Они обвивают мизинцы присутствующих, проносятся друг через друга, а конец некоторых он находит на руке других людей, — Я правда не понимаю, о чём ты.       — Красная нитка, вот тут, — Олеан сжимает пальцы в кулак, кроме мизинца, и ещё сильнее вытягивает руку вперёд       — Ааа, — тянет отец, чьи глаза так ласково и по-доброму смотрят, что Олеану хочется нырнуть в его объятья и отгородиться от всего непонятного и ещё неизведанного.       Тогда он узнаёт о нитях судьбы, о соулмейтах. Олеан долго и упорно повторяет это слово в голове, смакует шёпотом на губах, разбивает на слоги и буквы, старается вникнуть в его суть и понять своё отношение к нему. «Очень немногие видят эти нити» — слышит он тогда, вглядывается в красные отрезки, тянущиеся от людей вокруг, и ощущает сильную потребность узнать о том самом человеке на другом конце.

***

      К своим десяти он уже многое осознал сам: нить имеет только одно начало и один конец, но у кого-то она может быть оборвана, не иметь своего конца. Олеан объяснял это тем, что тот самый человек умер (тут ему помог директор школы, чья ярко алая нить заканчивалась на пальце учительницы математики — его жены. Она умерла — несчастный случай, — тогда нить мужчины потемнела и оборвалась. Олеан не был близок ни с ней, ни с ним, но обоих ему почему-то было жалко) или оказался вовсе не тем самым, ведь даже судьба способна ошибаться. Он не помнил, как пришёл ко второму выводу: просто наблюдал за окружением в школе и вслушивался в скучные слухи. Однако оборванная нить — всё же не конец всего (Олеан вглядывается на яркую нить отца (которая почему-то толще обычных) и на маленький, но прочный узелок, завязанный с нитью другого человека. Ему ещё ничего не рассказали, но он и так уже всё понял. И, кажется, отец также всё понял).       Цвет и упругость нити тоже имеют значение. Яркие и туго натянутые — люди на двух концах желают встречи друг с другом, уже любят друг друга. Тусклые или слишком тёмные, свободно обвисающие — вы друг другу пока не нужны. Может обстоятельства так сложились, может вы просто такие люди, которые не верят в это или которым вовсе не нужна любовь. Сколько же длится это «пока», Олеан не знал. Не знал и то, есть ли вообще у него конец.

***

      Ему нравится нить Луки: она тёмная, тонкая и слишком свободно виснет. Олеан цепляется за неё, тянет, но она всё равно не натягивается, обвисает широкой дугой. Он ощупывает её пальцами, пытается запомнить все неровности и вбить в свою кожу шершавую поверхность, чтобы никогда не отпускать. Интересно, можно ли нить припаять к себе? Или вшить, как зашивают раны?       Лука не замечает ничего, упорно что-то пишет в тетради, и Олеан скучающе тянет его нить, отталкивается ногами от пола — колёсики кресла скрипят, оно делает четыре оборота (он считал, дурацкая привычка с детства), но даже так нить свободно тянется с руки Луки, обвивает тело Олеана и исчезает где-то в пустоте, где живёт тот самый человек. Как распутываться — ла Бэйл не подумал заранее.       Шумный вздох слышится после падения ручки на дерево стола, Олеан тянет за нить, ослабляя настолько, чтобы выпутаться из захвата. Лука устало наблюдает и молчит. Его глаза тусклые, лицо слишком бледное, бесконечная усталость спряталась в тёмных кругах и нахмуренных бровях. Но даже так он кажется Олеану красивым.       — Ты как дитё малое, — бесцветный голос режет тишину комнаты, длинные пальцы Луки постукивают по бумаге, Олеан не может оторвать взгляда от тёмной нити. Она слишком туго обвивает кожу, оставляет невидимые раны и ему так хочется её ослабить, облегчить эту тяжесть для Луки. Если бы только он умел…       — Пожалуйста, не мешай мне, — Олеан вздрагивает, Лука разрывает зрительный контакт (первый, как и всегда), ручка в его руке вновь выводит символы на бумаге, занавески шуршат от посвистывания ветра.       — Если бы ты мог найти свою судьбу, ты обрадовался бы?       Он даже не оборачивается на вопрос, продолжает писать, листать, нить двигается вслед его руке.       — И зачем мне искать того, кто мне не нужен?       Ему не нравится нить Луки: сколько бы он не тянул её, она всё равно свободна опадает на пол тёмным пятном. Она слишком длинная, шершавая, будто бы царапает кожу владельца. Однако больше всего Олеану не нравилось провожать её конец, скрываемый в пустоте:       Он всегда желал видеть её частью собственной нити.

***

      Бессонница. За окном изредка проходят люди, кто-то кричит, а кто-то проезжает с оглушающей музыкой — теперь он понимает, почему родители хотят переехать за город. Липкий душный воздух сочиться из приоткрытого окна, Олеану холодно. Мысли скапливаются в чёрный комок и гниют, гниют, гниют.       Глаза не смыкаются. Сомкнёшь — увидишь нечто в темноте век, ощутишь чьё-то передвижение под тонкой кожей. Глаз не сомкнуть. Он тянет свою нить — потускневшую, обвисшую, но не настолько, как у Луки. Олеан вздыхает. Он тянет два часа семнадцать минут — цифры часов на прикроватной тумбе бесшумно сменяются. Огромный тёмно-алый клубок собрался у кровати, но ничего не произошло. Олеан отпускает, нить, не встречая никакого сопротивления, бежит в пустоту, будто бы он отпустил конец рулетки.       Рука дрожит. Канцелярское лезвие в ней испачкано засохшей кровью. Да или нет, да или нет?.. Пальцы сильней обхватывают лезвие, металл холодит и так холодную кожу, но нить не поддаётся ему: натягивается под давлением ножа, но не режется.

***

      Он протягивает руку для приветственного рукопожатия, что-то говорит, но Олеан не вслушивается, а мрачно глядит только на его палец, туго обвязанный красной нитью, другой конец которой обмотан вокруг собственного слишком бледного мизинца. Его нить — потускневшая, будто бы выгоревшая на ярком солнце, но всё ещё алая и упругая — переходит в нить Олеана — очень тёмную, почти что чёрную и свободно висящую. Это смотрится нелепо. Это злит. Это заставляет мрачно ощупывать нож в кармане, которым он снова попробует оборвать эту связь. И снова эта попытка будет безуспешной.       Почему именно с бессмертным?       Олеан кивает на чужие слова, кажется, даже не дослушивает до конца (но имя выцепляет и запоминает), проходит на свою половину и распахивает окно — вид моря уже начинает раздражать. Курит по привычке, ничего другого в этой ситуации не придумав. Первый день в лицее уже вызывает злобу.       Но не такую сильную, как Коэлло Хэллебор, чья нить неразрывно обматывается на пальце Олеана.       «Неразрывно…» — серый дым вылетает наружу, а море бьётся волнами о камни.

***

      — Хотите погадаю на любовь? — Олеан хитро осматривает присутствующих. Их нити у него на ладони: они сплетаются, некоторые даже друг с другом, он может их трогать, дёргать, вслушиваться в глухой звук и сейчас это вызывает такой же неподдельный интерес, как в детстве.       Совсем просто с теми, кого судьба также связала с кем-то из этого паршивого лицея. За нитями других Олеан давно уже бегает, ищет в туннелях тьмы чужие концы, иногда занимаясь этим всю ночь, ради удивлённых выражений на их лицах. Он торжественно ухмыляется, осознавая своё превосходство.       Осознавая то, что ему ничего не помешает когда-нибудь научиться менять концы нитей, их обладателей, распутывать и завязывать самому с такой же лёгкостью, с какой он прямо сейчас их трогает, тянет и играется. В конце концов, у него впереди целая вечность.       Хэллебор не верит в его гадания и не вызывается испытать их на себе, что к лучшему. Олеану становится даже как-то жалко его. Интересно, если бы он повстречал первым Коула, то было бы всё по-другому?       Он весело выдыхает, но глаза цепляются за хмурый взгляд Эндрю. Бледные губы растягиваются в ухмылке и шепчут без единого звука:       «Я вижу нити»

***

      Олеан выныривает из тьмы, приятная прохлада обволакивает его, но загрязнённый воздух жжёт лёгкие, он прокашливается. Тёмно-серые глаза вглядываются в многоэтажку напротив, в яркий свет из одного окна, в родной чужой силуэт и, кажется, будто всё это просто чудится. Олеан ухмыляется, сжимает тонкую нить в руке — доказательство этой реальности — и ощущает, как она отпечатывается на его коже обжигающим теплом, злоба поглощает все мысли.       Он тянет нить за собой в темноту, она податливо растягивается, Олеан мечтает, чтобы её обладатель стал таким же податливым, но злится ещё сильнее — нить в руках вибрирует. Словно издевательски напоминает о невозможности этого, о том, что все мечты в этом бренном мире когда-нибудь рассыпятся прахом от угасающего солнца. Он тянет сильнее, резче, обвивает её вокруг своей кисти множество раз (пятьдесят семь), насильно привязывает не своё к себе и, понимая это, злится ещё больше. Не его нить впивается в запястье, Олеан скрипит зубами, но ощущает себя намного лучше и запрещает думать о том, как она каждый день неизбежно будет развязываться и ускользать обратно.       — Я обмотаю снова, ведь где бы ты ни был — я всё равно найду тебя, — он шепчет в темноту комнаты, обвязав в последний раз.       Тишина служит ему ответом.

***

      — Судьба, — нервно посмеивается Лука. Черви копошатся под кожей, хочется блевать и просто рухнуть на холодный пол, стать его частью, но Олеан продолжает смотреть. Смотреть не в его глаза, а на руки, где нить яркая, толстая и туго натянутая. Другой конец исчезает где-то в пустоте.       Что изменилось?       Что произошло?       Почему, почему, почему?       Гнев бьёт, Олеан вертит рукой — со своей нитью вокруг пальца — в поисках опоры, но ничего не нащупывает — ноги подкашивались. Родная темнота росла перед глазами, гул волнами поднимался в ушах, и руки холодели, несмотря на духоту в комнате. Болезненная ухмылка окрашивает его болезненное лицо, сердце стучит с бешеной скоростью, Олеану хочется сбежать, спрятаться, скрыться от своих мыслей, от этих нитей и от него, него, него. Он искореняет мысли, пытается отвлечься, пытается вслушиваться в слова Коула и вцепляется жёсткой хваткой сознания в одно единственное — «Соарэлле». Олеан аккуратно пробует его, разбивает на слоги, на отдельные буквы, вырисовывает перед глазами и, кажется, даже произносит вслух, стараясь понять это слово, проникнуть в его суть. Но ничего не получается, он смеётся.       — Судьба — чертовка.

***

      Олеан вертится на кресле — как тогда, — пока Хэллеборы о чём-то друг с другом спорят. Ему неинтересна причина их ссоры, неинтересна их словесная перепалка и бушующий гнев обоих. Он вглядывается в то, как натягивается его нить, обвязанная вокруг пальца, и как натягивается нить Соарэлле в его другой руке. Он пытается завязать узлом две нити между собой, но без толку — они сразу же развязываются. Что ж, так даже лучше.       Судьба. Чертовка судьба. Олеан ухмыляется, резко откидывается на кресле назад и тянет две нити за собой — по каждой в руке. Чувствует себя дирижёром, от которого не зависит ровным счётом ничего.       — Похоже, много Хэллеборов не бывает, — он смеётся, но смех вырывается с отчаянием и безрассудством. Коул оглядывается, в лице читается беспокойство, Олеан весело подмигивает, закручиваясь на стуле. Нити натягиваются, вибрируют, приятно лежат в руках и обвязывают его тело. Кроме беспокойства в волчьих глазах Олеан успевает заметить теплоту, которую привык видеть только в родителях. Он вздыхает, думает о том, как всё это трудно и мечтает однажды проснуться с оборванной нитью вокруг своего пальца.       (Соарэлле также оборачивается, но в его глазах пустота и скучающее безразличие. Впрочем, как и всегда)       Олеан сильнее сжимает чужую нить в руке. Он не знает, кто на другом её конце, но… Ему этого знать и не нужно. Он непременно научится их разрезать и сам завяжет этот конец узелком с собственной нитью.       Непременно.