Минута до вечности

Ли частыми шагами возвращался домой, подгоняемый студёным ветром, в котором кружились мелкие снежинки. Время поджимало, а работа не дала ему сходить за новогодней атрибутикой раньше. Вместе с портфелем Феликс тащил упаковки бенгальских огней, хлопушки со сладким конфетти и блестящий дождик. Последний бы завершил украшение квартиры, чем сейчас должен был заниматься Хёнджин. Локтём дотягиваясь до восьмой кнопки лифта, Ликс поднимается на этаж, восстанавливая дыхание в кабине. На звонок лбом в дверь никто не отвечает, и парню приходится брать все вещи в одну руку, чтобы достать ключи. Чуть не роняя уже свисавший с шеи дождик, он предпоследний раз в этом году пользуется ключом, заходя внутрь. Тихо и темно. Оставляя всё добро в прихожей, Феликс вешает куртку и направляется в гостиную. Тишину разрезает какой-то хруст под ногами, когда он заходит в комнату. Надеясь хоть на снег, Ликс всматривается сквозь темноту — остатки ёлочных игрушек переливаются блёстками на полу. Но он не расстраивался. Заранее знал, что, скорее всего, ничего не получится. Поднимая взгляд, замечает хвост гирлянды, криво висящий на искусственном деревце, пока остальная нераспутанная её часть валяется на полу. Всё там же — куча выкрашенных, частично сломанных иголок. Рядом, в кресле, отрешённо сидит Хван и смотрит куда-то вперёд. Шторы на окне за ним задёрнуты, а на улице уже слышатся взрывы праздничных фейерверков. — Милый… — Если начнёшь жаловаться, я тоже выговорюсь. Оба замолкают, устало вдыхая запах иголок. Мигающий свет слабо проникает через ткань. Встав с кресла, Хёнджин, шаркая, идёт к ёлке, собирая гирлянду и пробуя всё-таки распутать разноцветный провод, но резкие попытки делают это занятие ещё сложнее. Ли подходит на шаг ближе: — Стой, давай… — Ты достал, Фел! Взбесившись второй раз за день, Хван швыряет гирлянду, возможно, разбивая пару лампочек, и, чуть не сметив своего парня по дороге, уходит и запирается в спальне. Сам Феликс остаётся один. На нём всё ещё весит серебристый дождик, и Фел с горечью в горле представляет, как смехотворно сейчас выглядит со стороны. Он хочет бросить украшение на диван, но не докидывает — рука начинает мелко дрожать, и его переливающиеся капли медленно плывут вниз, умножая беспорядок в квартире. Снова. Тревога жгучей потокой разливается в груди, сдавливая лёгкие и мешая ровно дышать. Феликс бежит на кухню, доставая бутылку воды и опираясь на столешницу. Успокаивается, только когда выпивает жидкость до уровня этикетки. Нервно постукивает по пластику и мысленно просит себя прожить ещё столько, сколько ударов совершает. Спустя время Феликс возвращается в гостиную. Пытается прибраться, собирая осколки голыми руками. Никого не жалея, выкидывает их, моет руки и накрывает стол тем немногим, что успел приготовить утром. Но выстраиваемая идиллия рвётся, когда Фел добивает себя, кидая взгляд на настенные часы — стрелки не двигаются. Ещё одна проблема. Первая слеза мочит ресницы. Страх вновь отливает кровь от конечностей, отчаянием заполняется тело. Уже почти рыдая, Феликс дрожащими ногами подходит к двери спальни: — Хён? — Зовёт тихо, прискорбно. И с той стороны раздаются шорохи. Дверь поддаётся лёгким поглаживаниям с другой и открывается. На пороге — Хван. Убирает с лица растрёпанные волосы, раздражительно сжимает дверную ручку. Кажется, хочет что-то сказать, но знает — не имеет права. Напротив снова зовёт голос: — Прости меня… Хёнджин смотрит только на свитер: зелёный, с тёплым воротником, подаренный в их самую первую зиму. Пока снова не накатила истерика, он возвращается в комнату, Ли по следам. Бежа от страха, просит: — Там часы остановились. Хван тяжело вздыхает, перед тем как пойти к тумбочкам искать батарейки. Феликс же приносит с кухни табуретку, ставя её под часами. Разрывая упаковку, первый поднимается, почти аккуратно снимая их, в темноте кое-как различая плюсы и минусы. — Сверь время. Ли достаёт из кармана телефон, озвучивая высветившиеся цифры с экрана: — 23:59. Хёнджин оборачивается, как-то странно смотря на Фела, и говорит: — Не может быть. Мы тут столько возились. А когда ты пришёл, уже было без пятнадцати. Подавляемая паника накрывает новой волной. Глаза бегают по гостиной, стараясь найти выход, хотя Феликс и так знал, где он. Слезая с табуретки, Хван по привычке сжимает чужое плечо, доставая свой телефон. Без минуты полночь. Парень тоже начинает нервничать, но в этот момент замечает что-то в лице Фела. Тот, словно взяв себя в руки, сжимая кулаки, решительно подходит к окну и заглядывает за штору — над крышами, покрывшимися льдом, ярко горит застывший красный фейерверк… — Хён… Иди сюда. Хван всё ещё стоит, открыв рот после увиденного, посреди комнаты. Сам Фел ведёт его за руку, и они оба садятся на диван. — Время пришло. — О чём ты? — Вот так всегда — ты никогда не понимаешь, о чём я говорю. Хван многозначительно глядит в ответ. Он тоже начинает чувствовать страх. Страх наконец потерять то, что хранил от всего, но никак не от себя. В досаде запускает пальцы в волосы, словно не давая голове расколоться. Кто-то ложится на колени. Мягко, по-домашнему. Его светлые локоны окропляет влага — снег тает на незаживших ранах. — Фел. Он поднимает голову. Глаза блестят. Перед ними проносится сон о далёком прошлом. Когда вроде ещё всё было хорошо. Когда щёки мазали мороженым и дарили свитера. Когда они не сидели на диване, прощая друг друга. Никто не гладил чужую спину; время шло своим чередом. — Помнишь?.. — Помню. Шёпотом понимали без слов. Слышали крики из самой души. Отчего-то душили табачным запахом, кидаясь пепельницей. — Я никогда не хотел тебе себя. — Замолчи. Невесомо касается ладони, переплетая пальцы. Один смотрит на другого, пока тот прижимается к груди. Устало, с какой-то просьбой. — Ты останешься? — А ты позволишь? Сдавленные голоса бегали по углам гостиной, выискивая что-то, давно там оставленное. — Я люблю. Под забытую нежность слов Феликс почти засыпает. Как вдруг его слух пронзает новый залп хлопков. Очнувшись, он мягко разрывает сцепленные руки и бросается к стеклу, что вновь являет взрывы огней. Внизу радостно вскрикивают, где-то вдалеке начинает играть музыка. Сквозь весь шум Феликс улавливает какое-то шипение и оборачивается. У Хёнджина в руках — один из тех огоньков. Искрится, словно в нём есть жизнь. Не боясь обжечься, он подлетает к нему, стискивая в объятиях свитера, но согревая не им. Огалённая палочка падает в свой же пепел. Его случайно размазывают на чужих щеках под глухие вздохи, пока давно потерянное, но всё же найденное успокоение остаётся на тонких холодных губах, пока инеем покрываются голоса, а часы начинают бить не число, а только одно слово.