Аллергия

Чимин встречает Юнги в двадцатых числах декабря. Просто сталкивается с ним на улице в очереди за рождественскими корндогами со сладким кремом. С момента их последней встречи прошло больше десяти лет — Юнги уже не тот щуплый и язвительный пацан из класса фортепиано, который выпустился на два года раньше, оставив пару неловких воспоминаний о себе. Чимин был едва знаком с ним, но в один из особенно плохих дней, когда он пытался не разрыдаться в пустующем коридоре, Юнги сказал, что у Чимина самый красивый голос в хоре их подготовительной школы. Правда, после этого добавил, что расстраиваться так из-за единственной не самой лучшей оценки бессмысленно, и этим только огорчил его еще больше. Юнги вообще изменился довольно сильно. Он какой-то совершенно умиротворенный. У него мягкие черты лица, мягкая улыбка, мягкая расстегнутая шерстяная шуба — и такой же мягкий вздох, когда Чимин, споткнувшись, уделывает эту мягкую шубу, да и все, что внутри, кремом с корндога. До того, как Чимин потерял равновесие, они собирались прогуляться, но вместо этого идут к Чимину возмещать ущерб при помощи стирально-сушильной машины и бутылки малинового вина. Выживший корндог Юнги они делят пополам. — Ты живешь, — спрашивает Юнги со странной интонацией, — здесь? Для одного Чимина квартира слишком большая и слишком пустая. Бывшая — он даже мысленно старается не называть ее имени — собрала свои вещи и уехала, а он решил не переезжать. Только теперь их общая спальня заперта, а Чимин занял гостевую. Наверняка где-то все еще лежат ее позабытые в спешке вещи. Чимин честно старался быть самым лучшим бойфрендом. Он нравился ее друзьям, нравился ее родителям, нравился даже ее старшей сестре. Наверное, это и стало последней каплей, хоть Чимин и не давал никаких поводов ревновать. От него ушли со словами «Ты слишком хорош для меня» — и это не могло быть ничем, кроме отговорки. Пока Юнги в ванной — крем попал ему на шею и даже в ворот футболки — и переодевается в домашнее, Чимин ищет что-нибудь к вину. За окном начинается снег — совсем мелкий и легкий; он тает, едва касаясь земли. Встреться они с Юнги на полчаса позже, шуба была бы застегнута, а стирки было бы вдвое меньше. — Мне не нравится зима, — признается Чимин на втором бокале. — Сначала сложно, потом тоскливо, а потом ты едешь в Пусан на Соллаль. Но когда наступает Соллаль, ты уже не рад. Ты уже вообще ничему не рад. Юнги смотрит на него задумчиво. — Только попробуй сказать мне «пей витамины», — отвечает Чимин. Юнги тянется куда-то вниз, а потом спохватывается — на нем пижамные штаны Чимина, в них даже карманов нет. Он уходит и через полминуты возвращается с двумя леденцами в руках. Такими же густо-малиновыми, как вино в бокалах. Один двигает по столу ближе к Чимину, второй разворачивает и сует в рот. Наверное, со школьных времен он чему-то научился. Жаловаться Юнги на жизнь очень просто: он не передаст Тэхёну, каким потрясающим гондоном тот бывает; не проверит, достаточно ли тщательно Чимин выставил рабочие часы себе в отчетность; никогда не узнает, кто кого пугает больше, соседский доберман — Чимина или Чимин — его; не спросит у бывшей, что она имела в виду; не поинтересуется у мамы Чимина, правда ли он приезжает достаточно часто — и никогда не опаздывает. — Я заебался, — признается Чимин, неожиданно сам для себя не стесняясь в выражениях. — Иногда мне просто хочется, чтобы меня обняли. Юнги смотрит на него вопросительно. Ну да, чаще всего это же не проблема. — Я не люблю, когда люди ко мне прикасаются. — А ты к ним? — уточняет Юнги. — Тоже не особо. — На самом деле я не совсем понимаю. — Представь, — пытается объяснить Чимин, — что иногда тебе очень хочется фруктов. Но у тебя аллергия на все, кроме мандаринов. Причем не такая, что ты съел, а через два часа зачесалась левая половинка жопы. Тебе сразу становится плохо, и тошно, и противно. — Мандаринов? — выделяет Юнги главное. — А мандарины по пять тысяч вон за штуку, еще и не сезон. В общем, сложно. Поэтому я обычно и шарахаюсь от людей. — А на меня ты наоборот упал, — улыбается Юнги, но почти сразу же опускает взгляд. — Извини. Наверное, это было не очень уместно. — Да нет, — тихо отзывается Чимин. — Если честно, я действительно… Он замолкает. Юнги не вызывает отторжения. Он приятный. Он хорошо смотрится в домашней одежде Чимина. Его присутствие успокаивает. Они так плохо знакомы, что у Чимина пока что нет причин ему не доверять. Он протягивает руку, и Юнги сразу же ловит ее своей. Подушечки пальцев касаются запястья. У Юнги широкая теплая ладонь. Они поднимаются из-за стола, и Юнги прижимает Чимина к себе. Поначалу аккуратно. Потом крепче. Его руки скользят по спине и плечам, ладонь ложится Чимину между лопаток. Глаза закрываются сами собой. Реакция, наверное, не совсем нормальная — и вряд ли это укрывается от Юнги. Нет, они могли бы продолжать и так, но тепло копится внизу живота, и Чимин — совсем тихо — стонет. — Ты как? — спрашивает Юнги. — Все в порядке? Дышишь как-то тяжело. Чимин пытается успокоиться, непроизвольно хватается за Юнги крепче, чтобы отвлечься от ощущения его ладоней, теплого дыхания у себя на щеке, но вместо этого только обращает внимание на то, какой он крепкий и одновременно — подвижный. Чимин тянет его на себя, и Юнги прогибается в талии. — Все хорошо. Мне хорошо, — вспоминает о вопросе Чимин. — У меня есть одна идея, — говорит Юнги, тихо хмыкнув, и непонятно, чего в этом звуке больше: его мягкости или доброй насмешки. — Но для этого нужны диван или кровать. Чимин ведет его в свою гостевую спальню. Здесь сумрачно, жалюзи прикрыты, чтобы не пропускать утром свет; темная мебель, темный пол, темное белье. — Знаешь, что такое тяжелое одеяло? — Что-то знакомое, — отвечает Чимин. Юнги подталкивает его к кровати, опускает на простыни — и наваливается сверху всем весом: тяжело, но не слишком. Чимин смеется: — Так вот какое одеяло ты имеешь в виду. Больше Юнги не делает ничего, просто лежит, сдвинувшись немного вниз. Чимин приподнимает на нем футболку и сцепляет руки в замок поверх голой спины. Если Юнги и смущает происходящее, он совершенно не подает виду. — Мы с тобой переспим? — спрашивает Чимин. Еще пару минут назад у него и в мыслях такого не было. Но сейчас и поза, и ситуация двусмысленные. Юнги ничего не рассказывал о своих отношениях, но не станет же натурал лежать на другом мужике просто по доброте душевной? — Только если захочешь. — А если нет? — Мы полежим так еще. Я даже могу раздеть тебя. — Голос у Юнги низкий и хриплый. Чимин облизывает губы. Он и не заметил, когда успел так поплыть. — Если это уместно. Чтобы обняться ближе. Так вот, мы полежим так еще, потом закажем что-нибудь и поужинаем. Шуба досушится. Я оставлю тебе свой номер и пойду домой. Чимин едва поворачивается, чтобы прошептать ему в висок: — Это уместно. И я хочу. А ты? Чимин почти уверен, что вопрос риторический, но все равно задает его. Ему приятно будет услышать ответ. — И я. Юнги приподнимается на локтях и сдвигается выше, чтобы заглянуть ему в лицо — и прижаться бедрами. Он твердый. — Презервативы в столе, — говорит Чимин. — И смазка. — О, даже так. Юнги отлучается за ними, и Чимин садится, чтобы снять рубашку. Он успевает справиться с несколькими верхними пуговицами, когда вернувшийся Юнги садится ему на бедра. — Позволь мне. Он не просто расстегивает рубашку — ныряет горячими пальцами за воротник, гладит и мнет плечи, ощупывает грудь, надавливает под челюстью и за ушами, обхватывает щеки. Чимин снова сухо облизывается — и Юнги наконец ловит кончик его языка губами. Из-за леденцов поцелуй сладкий, даже слишком, и Чимин глотает эту сладость, впитывает тепло. Он оказывается раздет первым. Юнги никуда не торопится, ласкает его вдумчиво и жадно, и вскоре на теле Чимина не остается мест, к которым он бы не прикоснулся. Чимин хохочет от щекотного ощущения, когда Юнги целует его в свод стопы, ахает, когда Юнги кусает его под ягодицей, и хнычет, когда Юнги лижет его в ухо. Под пижамными штанами у Юнги не оказывается белья. — Так ты сразу приготовился? — удивляется Чимин. Юнги качает головой. — Я подумал, что шанс оказаться без штанов у меня в принципе есть, и решил, что лучше сниму на всякий случай. Он находит в складках откинутого покрывала смазку и греет бутылочку в ладони. — Они у тебя какие-то страшные? Застиранные? С дыркой? Стремные шорты-семейники? — требует подробностей Чимин. Юнги глядит на него укоризненно: — Я ношу шубу. О каких дырках может идти речь? — И пару секунд спустя признается: — Они с Хэллоу Китти в неприличной позе, с бантиками и цветочками. Я боюсь, у нас обоих упало бы, начни я раздеваться — а там она. — У меня только одно предположение: ты проспорил. — Я проспорил, — вздыхает Юнги. Он натягивает презерватив на пальцы, льет смазку поверх и гладит Чимина между ягодицами, закинув его лодыжки себе на плечо. Свободной рукой он держит Чимина за член: трет головку, отвлекая от проникновения. Впрочем, Чимин весь разогрет и расслаблен достаточно, растянуть его не так уж сложно. Когда Юнги влажно прижимается к его бедру, Чимина всего сладко передергивает от предвкушения. Нетрудно понять — Юнги самому не терпится, но он слишком ответственный. Чимину не сразу приходит в голову, что он тоже мог бы что-нибудь сделать — сам, но ощущений и так слишком много. Юнги помогает ему перевернуться, кладет под живот подушку. Чимин ожидает знакомой тяжести его тела — но прежде, чем чувствует ее, Юнги успевает расцеловать его лопатки, растереть спину, крепко и настойчиво смять ягодицы. Прикосновения копятся внутри одно за одним — как дождь наполняет стакан, оставленный на столе уличного кафе. И Чимин — маленький стаканчик, ноль тридцать три, не больше. Его перегружает предсказуемо быстро; вода выплескивается за край. Юнги входит в него плавно и туго. Его грудь прижимается к спине Чимина, дыхание греет затылок, пальцы ищут пальцы Чимина, смявшие простынь. Все это было бы приятно, останься в Чимине чуть больше места для этих ощущений. Но единственное, чего он хочет сейчас — кончить и откатиться на прохладную сторону кровати. — Быстрее, Юнги, — просит он. — Пожалуйста, быстрее. И ждет. Больше он не запоминает почти ничего: руку Юнги на члене, его тихий стон, ощущение вспыхнувшего внутри оргазма, влагу на бедрах. Он отворачивается и сжимается, пытаясь принять форму шара, чтобы площадь соприкасающегося с ним мира стала как можно меньше. Слышит обеспокоенный голос Юнги, но уже не различает слов. Позже он ненадолго приходит в себя, когда его вытирают и накрывают чем-то. Он дергается: не хочет прикосновений и даже лишних звуков. К счастью, Юнги уходит и плотно прикрывает за собой дверь. Остаются только его отголоски: шум на кухне, плеск воды, щелчок дверцы стиральной машины. Проходит, может, пара часов — или несколько, или полночи, — когда сознание возвращается к Чимину снова. Ночь стала гуще и глубже. Юнги спит на расстоянии вытянутой руки. Чимин силится понять, чего он хочет: прижаться к Юнги? Обнять его? Но это снова может быть слишком. Остаться так? Чимин боится, что с утра Юнги бесследно исчезнет из его кровати, из его квартиры. Из его жизни. Он не думает об обещанном номере. Думать вообще не особенно получается. Чимин находит компромисс: он сжимает плечо Юнги чуть выше локтя, цепляется за его руку. Не слишком много и в то же время вполне достаточно, чтобы сообщить все, что хотел. И Юнги не исчезает. — Ты меня напугал, — говорит он утром. Они завтракают, сидя по разные стороны стола. Дальше, чем прошлым вечером. И Юнги даже не пытается прикоснуться. Это немного обидно, но в то же время Чимин испытывает острую благодарность. И вину. — Ты хоть кончил вчера? — спрашивает он. — Даже раньше чем ты, — успокаивает его Юнги. Чимин кивает. — Мне понадобится некоторое время, — говорит он, когда наконец решается объясниться. Стакан картонный. Вода просачивается сквозь донышко, испаряется на солнце. Все будет нормально, если только дождь не будет лить постоянно и не размочит его совсем. — Мне будет трудно угадать, в каком ты состоянии, — замечает Юнги, выслушав. — Но мы можем договориться, что инициатива будет за тобой. — Ты хочешь встретиться еще раз? — удивляется Чимин. Юнги смеется: — Ты необычный. Но не настолько странный, чтобы это меня испугало. К тому же, — говорит он, — ты наверняка привыкнешь ко мне со временем. Будет проще. Или можно завести собаку. — Кому? Мне? Зачем? — спрашивает Чимин. Слишком неожиданный поворот. — Нет же, — улыбается Юнги. — Мне. Если мы не сможем уравновесить нашу потребность в прикосновениях. Я не особенно тактильный, но все же больше, чем ты. У тебя нет аллергии на собак? — Нет. — Чимин улыбается тоже. — Ни на собак, ни на мандарины. Можно только объесться. Но это временно.