Разговоры в туалете

      — Мне надо отлить.       Морпех. Пацан с наигранной бравадой и расписным плечом, мелющий языком много и не по делу. Психологический портрет вырисовывается отличнейший. Такой первым же спасует, стоит дать в руки настоящее оружие. В нём нет военной выправки, о которой тот балоболит, но зато есть у номера «120». Одному – верят на слово, про другую – даже не подумают. Поразительные экземпляры в этот раз попались.       — У девчонок вышло договориться с надсмотрщиком, может, и нам стоит подключить своё обаяние? — усмехается Чон Бэ, играя тёмными бровями. Какая мерзость.       Друг Ги Хуна не блещет умом и сообразительностью, но у него есть глаза и уши. Вряд ли забудет, как крошилась шея того бедолаги под пальцами Ин Хо. Но и болтать не станет. Не сейчас. Ин Хо встречается взглядом с Чон Бэ, словно предупреждая. Тот тушуется: улыбка, рассекающая пухлое лицо, меркнет; губы сжимаются в тонкую, дрожащую линию. Он напоминает Ин Хо напуганного поросёнка, которого вот-вот кинут в бурлящий котёл, чтобы заживо сварить. Очередная идея для будущих игр на потеху старым толстосумам.       — Они тоже люди, — ляпает наивная девчонка, мягко обхватывая свой живот. Выглядит безумно бледной, словно выброшенная на берег рыба. Будет чудом, если она не родит на следующей же игре.— Та милая старушка была очень убедительна.       Ин Хо улыбается уголком губ, растроганный чужой добросердечностью. Необходим пересмотр кадров. Через расстрел.       — Если того требует большинство, — хлопает себя по коленям Ги Хун. — Я договорюсь.       «456». Сон Ги Хун. Это уже интереснее. Ради него он вляпался в эти игры, впервые получив ни с чем несравнимые удовольствие и азарт. Не просто смотреть: участвовать, внимать, прощупывать почву, поджидая нужный момент, чтобы добить. Находиться рядом – приятно. Ломать его – вдвойне приятнее. Человек, перекроенный системой, его творение, пошедшее наперекор создателю.       Отчасти он собой горд. И недоволен. Ги Хун оказался первым и единственным человеком, из-за (ради) которого он ломает собственные устои и себя. Слова старика Иль Нама перед смертью всё ещё крутятся в голове калейдоскопом. Что же на самом деле стало основополагающим толчком для участия в этих безумных играх? Как минимум, причина рядом, протяни руку – и коснёшься. Да, Ин Хо в первую очередь хотел наблюдать за ним с первых рядов. Но только ли этого он желал?       Ин Хо отрицательно качает головой, прекращая препарировать взглядом участников (Ги Хуна), словно скальпелем по внутренностям.       — Господин Сон, давайте я, — Ин Хо пружинисто поднимается на ноги и не даёт вставить рвущийся в ответ протест – добавляет: — Я умею быть убедительным. Вы же знаете.       Его слова звучат с нажимом, требовательно – но с заботой, не свойственной истинной сущности Ин Хо. Ги Хун, конечно же, не чувствует подвоха. Наивным дураком продолжает верить ему, до сих пор не понимая, что так себе затея – беспрекословно доверять игрокам под номером «001».       — Прошлый конфликт был урегулирован благодаря вам, — кивает Ги Хун, и его ресницы мелко подрагивают, словно он всё ещё не согласен с подобным решением, но и возразить не может. — Будьте осторожны и не лезьте на рожон. Те удары были впечатляющими, — он посмеивается. Его рука ложится на плечо Ин Хо, несильно сжимая, — но не против людей с оружием. Если что-то пойдёт не так, сразу зовите меня.       Жертвенный агнец. Как благородно.       — Как скажете, Ги Хун, — Ин Хо кладёт свою ладонь поверх его. Без задней мысли.       Он подмечает: ладонь Ги Хуна меньше, чем его; пальцы длиннее, изящнее. Будет удобнее тянуться к курку. Перестрелки не избежать, понятное дело, пусть план и полное дерьмо, но уже одна мысль об этом. Возбуждает. Интригует. Некоторые преступники – серийные убийцы – желают, чтобы рано или поздно их поймали. Желает ли именно этого Ин Хо?       Рука Ги Хуна вздрагивает, затем – расслабляется, становясь под прикосновением горячее. Похоже, они на одной волне. Если этим человеком, кто поймает его, окажется Ги Хун, то он не против. Ин Хо готов ступить ногой в этот опасный капкан.

***

      Конечно, их пустили. Конечно, а как, собственно, иначе – когда ты стоишь во главе и тебе подчиняются головорезы в розовых «смешных» комбинезонах. Возможно, власть его немного разбаловала, но они сами подписались быть по эту сторону баррикад: одного взгляда ведь достаточно? А будет ли этого взгляда достаточно, чтобы посадить на колени строптивый номер «456», чтобы тот жалкой псиной ластился у его ног, умоляя оставить в живых?       Он давно признался себе в своей ненормальности, но даже для него подобные мысли были через чур.       — Ребята уже разбежались? — Ин Хо интересуется из вежливости. Знает, что да. Уже позаботился о том, чтобы они поскорее ретировались.       Ги Хун кивает. С его волос капает вода, крупными бисеринами скатываясь по острым скулам – теряется за вырезом белой футболки. Только что умылся. Взгляд у Ги Хуна лихорадочный, как у больного, но не похоже, что тот умудрился подхватить простуду. И Ин Хо снова интересуется, из праздного любопытства, конечно же:       — Выглядите нездорово. С вами все хорошо?       Ги Хун хрипло усмехается, вытирая футболкой лицо – со следами засохшей крови мокрые пятна смотрятся органично. Разводы, словно мазки розовой краски по холсту – напоминают абстрактное искусство. Ги Хун – сам своего рода искусство, вышедшее из-под кисти Ин Хо. Да, пожалуй, подобные мысли и правда ненормальны, но Ин Хо подходит ближе и облокачивается о стену. Своё творение необходимо рассмотреть со всех сторон.       — Нет времени раскисать, так что всё в порядке, — Ги Хун отталкивается руками от раковины. Футболка висит на нём, словно мешок. Да, они тут все на сух-пайках сидят, но его худоба нездоровая, укоренившаяся: впалые щёки, острые скулы – сразу бросаются в глаза. — Я обязан положить конец этой игре.       Иногда Ги Хун слишком много на себя берёт. Это раздражает.       — Мы обязаны, — припечатывает Ин Хо. — Вы не один. Я на вашей стороне, ваш друг, наша команда. Все те, кто нажал «крестик». Мы будем бороться за то, чтобы вернуться обратно домой.       Стеклянные глаза Ги Хуна смотрят на него мягко и с благодарностью. Желудок Ин Хо делает кульбит. К такому можно запросто привыкнуть, в самом-то деле.       — Спасибо. Ваша поддержка дарит мне надежду, но большинство участников всё ещё хотят играть, так что…       — Разница всего лишь в пару-тройку человек, — перебивает Ин Хо, пресекая попытку сказать очередную глупость. — Мы можем, — «убить», — переубедить их. Я верю в это.       Он действительно не прочь убить этих людей, если это подарит Ги Хуну хоть и мнимую, но надежду. Улыбка у Ги Хуна красивая, тёплая и светлая. Лучше только убитое горем лицо, слёзы градом, болезненный излом тёмных бровей, глаза – две стекляшки, отливающие мрачным блеском: это будет потом, потом, а сейчас…       — Я верю в вас, Ги Хун.       Улыбнись, чёрт возьми, и перестань наматывать сопли на кулак.       Ги Хун неловко кивает – и внутри Ин Хо разгорается огонь. Этого мало. Чертовски мало, чтобы странный, необъятный голод утолить. Ин Хо смазанным движением касается плеча Ги Хуна, словно на пробу – тот снова вздрагивает, как и тогда.       — Вы странно реагируете на мои прикосновения. Вам неприятно? — его большой палец поглаживает плечо Ги Хуна сквозь тонкую ткань футболки. Это ощущается интимно, на грани. Ги Хуна подбрасывает на месте, как от удара током (в который уже раз?) – Ин Хо поднимает руку в капитулирующем жесте и виновато добавляет: — Я не хотел вас обидеть. Извините, если перешёл черту.       — Дело не в этом, — Ги Хун выглядит смущённым, но упрямо держит оборону перед Ин Хо, стыдясь то ли своей слабости, то ли ещё чего. — Просто я забыл, каково это. Когда кто-то касается тебя… так.       «Так» это как? – крутится на языке, но не даёт сорваться. Ин Хо проводит параллель с собой и подмечает – они похожи. Как если бы его жена всё ещё была жива, и он мог найти любовь и утешение в её нежных руках, так и Ги Хун – в руках своей. Одинокие и никому не нужные (враньё, у Ин Хо по прежнему есть младший брат, который его ищет, а у Ги Хуна – дочь, что неизменно ожидает звонка, но так ли это важно теперь?), словившие больную обсессию на игре, которая дарит жизни одним, но неизменно отнимает те у других. Или же это одержимость друг другом?       Как же хочется забыться… Нет, его не мучают муки совести за свои поступки, но Ги Хун выглядит по-настоящему одиноким и нуждающимся, а сам Ин Хо – едва ли способен рационально мыслить, когда обычные, низменные, человеческие желания просятся наружу. Он позволяет себе коснуться Ги Хуна смелее.       И это словно урок анатомии. Его ладонь ложится на чужую шею, под впадинкой, пальцами еле касаясь проступающих ключиц. Не просит разрешения, кажется, то ломанное признание само по себе зелёный свет для более активных действий – но не сопроводить его хоть каким-то мало-мальским объяснением. Нельзя. Хочется быть с Ги Хуном откровенным.       — Это нормально. Я испытываю нечто похожее, — «рядом с вами, хоть вы и мужчина», — сами понимаете, моя жена… — он сглатывает. Мысли путаются, пальцы мелко дрожат. — Мы можем помочь друг другу. Быть уязвимыми, когда вокруг творится безумие, не страшно. Если вместе.       Интересно, Ин Хо сам-то верит в то, что говорит?       Ги Хун проявляет инициативу в ответ, лбом прижимаясь к его плечу, слабо потираясь, и это бьёт наотмашь – как если бы Ин Хо был готов к противоположной реакции на свои слова. Но покорность Ги Хуна льстит и дурманит, заставляет примёрзнуть ногами к полу: его рука опускается ниже, оглаживая рёбра и впалый живот, затем – привлекает к себе, за талию.       — Это… слишком, — ладонь Ги Хуна ложится поверх руки Ин Хо и сжимает крепче. — Давайте спрячемся. От посторонних глаз.       Идиотская просьба: кто вообще осмелится сюда зайти? Правда, противореча собственным мыслям, он сам – как псина – исполняет эту просьбу-приказ. Ги Хун отбивает лопатками стену, не проронив при этом ни звука. Ин Хо заходит следом, бесшумно прикрыв дверцу кабинки – наступает на мокрые отпечатки от обуви, след в след. Он не уверен, что это хорошая идея, но рукой уже тянется к чужой резинке на форменных штанах. Это не входило в его планы. Зажиматься в тесном туалете, подобно подросткам в пубертате, до сбитого дыхания и ломаной кривой пульса. И стояка (ну, конечно же, как же без этого!), что так недвусмысленно упирается Ги Хуну в бедро.       В конце концов, Ин Хо тоже пропащий человек, со своими потребностями и желаниями, и даже здесь – Ги Хун будет играть по его правилам. «Ведущий» он вообще или кто? Но Ги Хун снова его удивляет: молча, без лишних пререканий – помогает избавить себя от штанов и нижнего белья. Те болтаются у него на уровне коленей, штанины елозят по изгвазданному полу – едва ли кому-то есть до этого дело. Мускулы на ногах мелко подрагиваю от напряжения, возбуждения и неудобной позы. Член стоит, крепкий и твёрдый – манит к себе прикоснуться. И это странно. Он никогда не имел опыта с мужчиной, но с Ги Хуном хочется: не противно, интересно, словно очередное испытание и вызов самому себе.       — Там вас тоже давно никто не трогал, верно, Ги Хун? — слова не звучат, как издёвка. Любопытство, опять же. Теперь можно не просто смотреть, можно трогать. Желать.       В ответ ему усталый кивок и глаза в потолок – Ин Хо, осмелев, прошёлся пальцами по всей длине. И это немного странно: горячо, влажно, совсем не похоже на то, как касаться себя. И всё же… Он ускоряет темп.       — А вы? — разлепляются сухие губы.       Ох, он мог бы предложить гораздо больше, не будь у них так мало времени, но приходится лишь сдавленно цедить:       — Можете прикоснуться ко мне тоже, если хотите.       И ладонь Ги Хуна лезет под резинку таких же невзрачных штанов.       Его рука сжимается грубее, сильнее, возможно, не так умело, как хотелось бы – но Ин Хо наклоняется ниже, нечленораздельно мыча Ги Хуну в потный загривок, чудом не кончая себе прямо в бельё. Да, на курке оружия его пальцы будут смотреться красиво и изящно. Приятно. Вне всяких сомнений.       Ин Хо не видит, как меняется лицо Ги Хуна при каждом рывке ладонью, но его сердце бьется сильно и гулко, практически в свободную ладонь Ин Хо вываливаясь. Он гладит его грудь, скользит выше, притягивая за шею и целуя за ухом – поддаётся навстречу длинным пальцам и глухо рычит. И Ги Хун его удивляет – целует в губы – с полу-всхлипом, полу-стоном; Ин Хо в ответ сдавленно хрипит. Рука на последнем рывке становится липкой, рука Ги Хуна, в общем-то, тоже.       Безумие.       Ги Хун вываливается из кабинки первым – смазанным, мутным пятном перед глазами плывёт. Включает кран, моет руки, должно быть, приводит себя в человеческий вид.       — Это было лишним, — Ги Хун звучит раздражённо, почти зло. Горячо.       Ин Хо ступает следом. Он мельком оглядывает себя в зеркале: помятый и расслабленный; довольный вид. Не вписывается в его привычный образ. Даже синяки под глазами меньше стали.       — Что вы имеете в виду?       — Я не должен был вас целовать.       Вот оно что. Ин Хо проводит языком по припухшим губам: ни вкуса химозной помады, ни мятной свежести на языке – ничего. Но отчего-то торкает.       На слова Ги Хуна – поводит плечом.       — Главное, что вам стало легче.       Это не вопрос, но Ги Хун, состроив внезапно оскорблённый вид, произносит:       — Стало. А вам?       Сложно уместить весь спектр эмоций, испытанный им в тот момент, но ёмкий ответ находится сразу:       — Я бы повторил.       Они больше это не обсуждают. За диафрагмой что-то скребётся, фонит, но Ин Хо в себе это чувство глушит. Единственное, что его волнует этой ночью перед следующей игрой – он так и не поставил «456» номер на колени. Эта мысль больше не кажется больной.