Сквозь мрамор и ложь

Господин Шут, не пора ли уже проснуться?       Мрамор холоден и неподвижен, неизменен в своей безупречной, ледяной белизне. Руки Господа широко раскрыты, готовые принять каждого, на лице застыла участливая улыбка. Люди — прихожане новоявленного Бога — с восторгом и почтением на нее смотрят. Их Бог милосерден, самый человечный из существующих, самый отзывчивый. Даже статуи его — будто бы живые, будто бы хоть сейчас встать и пойти готовы.       Нечеловеческим мастерством сделаны, слишком прекрасны, слишком возвышенны. Ни единого изъяна не имеющие.       Возле каждой статуи неизменно летают вороны: то приземляясь, давая себе короткий отдых, то любопытствуя, неловко бьют клювом в холодный мрамор. На фоне безупречно-белого — выглядят кляксами, изъянами, ошибками.       Одна девочка, страшно испугавшись, что глупая птица сейчас разобьёт камень и разозлит Бога, зовет отца с матерью. Те смеются: “Смотри, милая. У нашего Господа шесть ангелов и один из них — Ангел Времени. Однажды он был врагом Его, но ныне является вернейшим защитником. Он охраняет каждую из статуй, и следит за его покоем. Так что, не прогоняй их, ладно? Он — его компаньон вечный.”       Девочка, устыдившись своих мыслей, подходит к статуи и извиняется. Бежит к родителям. Молодой мужчина в монокле этой сцене усмехается. Лениво встает со скамьи неподалеку — убирает газету из рук, и неспешно направляется к статуи.       Интересно, как бы “Он” отреагировал на такую сказку? Был бы возмущен? Напуган? Вновь бы потратил часы и дни, ища причины его поступка?       Немного жаль, что путь Провидца имеет столь хороший контроль мимики. Из-за этого он потерял столько интересного.       Мужчина покачивает головой, как бы выражая искреннюю скорбь и печаль подобному событию, но затем вновь переводит все свое внимание на статую, со скрупулезной точностью рассматривая каждую из деталей.       “Он” знает, что Мистеру Шуту было бы все равно.       Какая жалость, не правда ли? Вознесшиеся Боги, хотя или не хотя, свою смертную жизнь — забывают. Слыша каждый день сотни верующих, сопротивляясь порче из раза в раз, — неизменно, тебе придется чем-то пожертвовать.       Но если ты стремишься встать над вечностью и космосом, прикоснуться к чему-то свыше, стать полноправным хозяином Замка Сефиры и Великим Древним, тебе неизменно придется отдать что-то большее.       Мистер Шут не может стать исключением.       Только потеря. Только равноценный обмен — плата за столь необходимую силу.       Амон усмехается, вспоминая прошлое. Видите, мистер Шут? Я глубоко ценю и помню каждый из ваших советов.       Разумеется, если ты квинтэссенция всевозможных ошибок, хитростей и "багов" — ты можешь найти определенную уловку. Маленькую лазейку. Хотя, по правде сказать, ему тоже не совсем легко справляться с этим правилом. Это действительно довольно муторно и сложно — иметь верующих, а следовательно нуждаться в символе своей божественной власти. Строить статуи и храмы из своей плоти и крови, чтобы мочь на верующих положиться, на их веру опереться — в случае господина Шута еще и просьбы выполнить.       Он действительно забавный.       Он не намерен помогать Шуту помнить его личный маленький кружок по интересам, но что-то скребется внутри, какая-то горечь и недовольство — стоит представить его мистера Шута равнодушным к нему.       Подобным этим назойливым Божкам — Вечной Ночи, Аукусу, Леодеро — надменного в своей Божественности, его опасающегося, но не помнящего. Все также — его врага и соперника, но словно бледную, ненужную копию, в действительности всего лишь статую, а не равного противника.       Это слишком мелкая, слишком незначительная из тысячи причин для его действий, но Бог Лжи не привык лгать самому себе — это и вправду его волнует.       Мистер Шут действительно слишком интересен, чтобы дать ему забыть их ... маленькие игры.       И потому Амон лжет, недосказывает, клевещет, дурит, сочиняет небылицы, переворачивает факты и священные писания церкви его, — все лишь бы в рассказы о нем пролезть, чтобы остаться занозой в сердце, уме и разуме. У него нет и не будет человечности, лишь подобие —желание всему миру в глотку залезть, всевозможные ошибки совершить, но пожалуй, самое похожее на симпатию, что только в нем может быть — желание именно для Шута исключительным стать. Желание его заклеймить.       Потому он знает расположение каждой из его статуй и к каждой лезет — мистер Шут сколько угодно может ледяной каменной глыбой притворятся, он прекрасно знает, что тот за каждой из статуй следит. Как же иначе ему быть столь совершенным, отзывчивым и щедрым Божеством?       Амон неспешен, но неотвратим. У него много времени и много идей, но он начинает с малого — он приносит мистеру Шуту его шляпу. Вернее, десяток шляп — будучи смертным, он их любил, верно? Король Ангелов неспешно начинает играться с одной из статуй как маленькая девочка с куклой, он надевает то одну, то другую, с удовольствием пытаясь найти признаки гнева или удивление у статуи — та остается отвратительно идеальной.       Амон не сдается — и, к его удовлетворению, стоит ему надеть чудесную дамскую шляпку благородного винного оттенка с тысячей блесток (абсолютную безвкусицу, он старался), как вдруг налетает ужасный ветер, сбрасывая не только его, но и шляпу.       Часть него хочет остаться, продолжить доводить Бога, но он прекрасно знает — не стоит выкладывать все карты сразу.       С чем он вернется в следующий раз? Пусть мистер Шут погадает, ха.       В дальнейшем Амон решает действовать хитрее и наглее — он приносит мелки, и оставляет первую статую на растерзание детям; на другую он сваливает несколько сотен камней, не особо надеясь на успех; третью он всего лишь крадет.       Закат действительно прекрасен — солнце неспешно заходит за горизонт, небо пестрит золотом и кровью, и прекрасная, восхитительно-белая статуя и вправду принимает поистине божественный вид. Очень грозный, божественный вид.       Амон довольно усмехается, слегка кланяясь.       — Давно не виделись, Господин Шут.       — Вы не находите это даже для себя слегка наглым? — слышит он участливый, заботливый, идеальный голос. Не может сдержать смешок. Бытие статуей действительно не добавляет вариативности, не так ли?       — Что мне оставалось делать? — качает бывший Бог Обмана головой, — Вы столь равнодушны и холодны, — Амон вновь посмеивается, — Я просто жаждал компании старого друга. Посмотрите, вам не нравятся мои приготовления? Я постарался учесть все ваши прихоти в этот раз.       И в действительности — пейзаж по-настоящему чудесен. Легкий ветер, романтичный закат, даже заботливо постелен плед на котором стоит корзина с фруктами и вином. Роскошные условия по сравнению с прогулкой по Землям Забытых Богов.       Которые Клейн совершенно не может оценить.       — Я бы сказал, вам все еще есть куда стремится — ворчит Клейн, тем не менее, не предпринимая попытки для ухода. Он подходит к обрыву, внимательно смотря на то, как волны разбиваются о скалы. Сам невольно становится частью пейзажа — удивительно странно, но гармонично в него вписывается.       Море шумит — и вдалеке виднеются тучи. Темно-синие волны отчаянно бьются о скалы. Будет ливень, понимает бывший охотник на пиратов.       Мародер становится рядом, также внимательно вглядываясь в горизонт. Ничего интересного — пейзаж как пейзаж, но господин Шут выглядит несколько потерянным. Погруженным в свои мысли. Слегка задетый тем, что его игнорируют, Амон язвит:       — Думаете о прошлом? — и когда Клейн оборачивается, продолжает — Быть может, вы вспоминаете свой досуг на море? Крики чаек, звон монет? Разговоры приятелей?       Статуя остается неизменной, но Бог Обмана знает, что он попал прямо в цель — подумать только, его и вправду задевает нечто подобное.       — Прошу прощения, господин Шут, совсем забыл — рассыпается в фальшивых извинениях он, выглядит почти что искренне расстроенным — В вашем состоянии, не чудо ли, что “Вы” помните о себе?       Невероятным образом — Шут берет себя под контроль. Статуя не меняется — но довольно явным образом тот точно передает свое настроение — Бог мягко усмехается.       — Должен ли я поблагодарить вас за столь упорный и тяжелый труд? — статуя продолжает говорить, не монотонно, но раздражающе-ровно. — Вы потратили столько сил, чтобы я о вас помнил. Действительно, такой преданный верующий, ближайший из Ангелов — насмехается Шут. — Позвольте спросить, хоть у меня осталось мало времени, Вы так сильно боитесь, что я вас забуду?       И прежде чем Ангел Времени успевает ответить, тот продолжает: — Потому что вы будете первым, что я захочу забыть.       Амон подходит ближе и Клейн не делает шага назад; перед ним вновь всего лишь идеальная кукла, каменная марионетка — как некрасиво, мистер Шут, так сбегать посреди разговора — думает Мародер.       Высказать столь наглые мысли и уйти. Ответьте мне, Господин Шут, стали ли вы настолько смелым, потому что поняли, что я не могу навредить вашей статуе больше, чем этими розыгрышами?       Амон слегка недовольно покачивает головой.       Тем не менее, его это не расстраивает. Он вновь усмехается пришедшей в голову идеи.       Господин Шут, разве вы не сами дали мне карт-бланш?       Мы ведь оба прекрасно знаем, что если бы вы действительно хотели забыть, вы бы забыли, верно?       Амон проводит рукой по холодному мрамору, касается щек, глаз, слегка задевает “волосы”. Заводит руку за затылок, и чуть наклоняется вниз — будто тайный любовник, украдкой ловящий поцелуй. Его губы касаются губ напротив, сделанных из белоснежного мрамора.       С удовольствием, он отмечает, что тот становится еле-теплым.       Как трогательно, Господин Шут.