Насколько убедителен Бог в «Потерянном раю» Рэйды Линн?

      Как бывший христианин, я достаточно много времени посвятил критике тех или иных христианских апологетов в художественной литературе. Однако всё это были авторы, жившие в XX веке (если не раньше), и которые позиционировали себя как ортодоксы. Потому сегодня я хотел бы разобрать «Потерянный рай» Рэйда Линн.       Как можно понять по названию, тут такой же сюжет, который был в одноимённой поэме Мильтона. То есть Яхве (в тексте он называется просто Создатель, но я, как обычно, буду называть его по имени, чтобы не перепутать с другими богами) создаёт материальный мир и населяет его Адамом и Евой, а Люцифер им всё портит. В чём новизна этого библейского прочтения? Во-первых, Яхве тут не всесилен и по сути выступает типа как эквивалент Ормазда. Во-вторых, от начала творения существует некая субстанция, известная как Пустота, которую Яхве вытесняет своим творением и поэтому она сопротивляется. В-третьих, Яхве тут ничего императивно не делает и берёт на себя только аспект творения. Именно поэтому понадобилось небесное воинство — ангелы сражаются с монстрами, которых порождает Пустота, путём искажения элементов творения Яхве. Более всего эта Пустота напоминает собой Фараона 90 из «Сейлор Мун» [1]. В принципе Линн это взял у Мильтона, где буквально была персонификация первоначального хаоса, которая была возмущена тем, что Творец вторгся на её территорию и она призывала Люцифера ломать понаехавших. В принципе с тех пор пошла традиция у христианских апологетов в художественной литературы вводить некую субстанциональную силу, которая навевает злые мысли мятежным ангелам. Ну потому, что если Творец благ, то он может создать лишь благое существо, а благая психика не может себе породить вот просто вдруг какое-то греховное побуждение, потому необходимо влияние извне. Это было у ван ден Вондела, который также писал сюжет на тему падения ангелов, который подначивал «Змей зависти, пришедший извне», и у Толкина, где Мелькор набрался разрушительных мыслей и желаний во время странствий по Пустоте.       Таким образом христиане по сути оставляют монизм и переходят на сторону дуалистической онтологии, в рамках которой доброму началу в лице Творца противостоит разрушительное начало в лице некой силы, которая отождествляется с несуществованием. Как не трудно заметить, эта концепция в точности воспроизводит зороастризм: добрый Творец Ахура Мазда противостоит злому дьяволу Ангра Манью, которые равны друг другу по силам. У каждого из них есть по семь аспектов, раскрывающих его сущность, которые могут быть представлены в виде отдельных богов / дьяволов, у каждого из них есть свои мессии в материальном мире (Саошьянты vz Адзи-Дахак [2]), у каждого есть свои воинства младших божеств, ангельских существ / бесов и дьяволов. У каждого есть свои последователи в материальном мире и т.д. Абсолютно все элементы мироздания служат либо добру и истине, либо лжи и злу. У Линн этих заимствований, не знаю насколько сознательных, ещё больше, чем, скажем, у Толкина.       Но если у Мильтона этот Анарх-Хаос мелькает лишь эпизодически, то у Линн роль Пустоты — основательная, в частности она регулярно атакует творение Яхвы и становится всё сильнее. В конце концов ей удаётся осквернить Люцифера (он тут называется Ариэлем / Азраилом) и его ангелов. Казалось бы, при таком раскладе доброе божество должно выглядеть убедительно. Но я так не считаю.       Начнём с того, что в зороастризме и в манихействе доброе начало никак не вредит злому началу само по себе, они существуют раздельно и именно злое начало атакует доброе в силу своей злобности. У Мильтона и у Линн заявленное доброе начало в лице Бога-Творца начинает атаковать «небытие», стремясь полностью уничтожить её жилплощадь и её саму, из чего следует, что агрессором и злодеем фактически является он. При этом если персонификацию хаоса ещё можно списать на некую художественную условность и заявить, что он не является полноценным субъектом, то Линн прямо подчёркивает, что Пустота субъектом как раз является. Михаил тоже посмотрел на убитого ими зверя, но сразу почувствовал, что у него рябит в глазах. Он озадаченно сморгнул — и понял, что его зрение тут совершенно ни при чем, а рябь, которую он видел, связана с мертвым чудовищем. Труп начал быстро растворяться, оставляя после себя облако густого и тяжёлого зловония. Теперь, когда чуждая воля, управляющая монстром, покидала тело, ничто больше не способно было удержать образ Змееволка в реальности, и зверь стремительно развоплощался. Воля может быть только у субъекта по определению. Таким образом Яхве выступает как империалист и эксплуататор чужого пространства. Вообразите себе такое положение вещей: мать может родить ребёнка, но тогда умрёт сосед — этично ли воздержаться от деторождения? Этично. Более того, называя «Пустоту» пустотой, то есть отсутствием субъекта, Яхве тем самым её расчеловечивает и отказывается признать за ней равные с ним права. После этого все действия Пустоты, включая осквернение материального мира с помощью Люцифера, расцениваются исключительно как самозащита. Линн, судя по его комментариям, планировал заявить, что у зла, в лице Люцифера, нет своей точки зрения, но вместе с этим он фактически написал апологетику Аримана / Пустоты. Линн полезно было бы почитать реальные тексты дуалистических религий, вроде зороастризма и манихейства, где доброе начало как раз никаким местом злое не трогает и последнее нападает только из своей злой или тупой сучности.       Сам Яхве обосновывает своё невмешательство тем, что он уважает право на частную жизнь: Я знаю, твое горе велико, — сказал Создатель, вырывая Михаила из его оцепенения. — Но все же не стоит впадать в отчаяние. То, что случилось с Азриэлем и людьми, трагично — но это было возможно с самого начала. Михаил поднял голову. — Значит, Ты предвидел это? Это тоже — часть Твоего замысла? Нет. Я надеялся этого избежать. Но да, конечно же, Я знал, что что-нибудь подобное может случиться. Просто знание не делает какое-нибудь горькое событие менее горьким. И Я сейчас чувствую то же, что и ты. — Прости меня. Я знал — или, во всяком случае, должен был знать, — что Азриэль задумал что-то нехорошее… но я не помешал ему. О чем ты сожалеешь, Михаил? — печально спросил его Собеседник. — Ты не мог предвидеть, на что он способен — но лишь потому, что тебя самого не изменило зло, и ты судил о нем по тому Азриэлю, которого знал. — Я пришел слишком поздно. Мне бы следовало бы понять, что он задумал, и охранять Древо познания… или же охранять самих людей… Тебе хочется думать, что ты мог бы ему помешать — но в глубине души ты знаешь, что, если бы даже ты пытался охранять Древо Познания или людей, это бы ни к чему не привело. Азриэль далеко не глуп. Увидев, что ты мешаешь его планам, он нашел бы способ усыпить твою бдительность или отвлечь тебя. Кому-то из твоих друзей срочно потребовалась бы помощь, в которой ты не сумел бы отказать, или же Азриэль придумал бы что-то еще. Остановить его своими силами ты бы не смог. Или ты обвиняешь себя в том, что не донес на друга? Если бы ты это сделал, то, каким бы искренним не было твое первое побуждение, оно в итоге обратило бы тебя ко Злу. Не упрекай себя за то, что ты хотел быть верным и ему, и Мне. — Все дело — в моей глупой гордости, — с горьким ожесточением ответил Михаил. — Я не сумел достойно отвечать ему даже тогда, когда он разговаривал со мной — и все же думал, что сумею переубедить его! Нет, Михаил. Ты был с ним честен — и поступил правильно. Добро не ходит тайными путями. Если бы Я стал ежеминутно наблюдать за вами, чтобы быть готовым уберечь вас от любой ошибки, это оградило бы нас всех от многих бед. Но это исказило бы Мой замысел. Утратило бы смысл все, за что мы боремся. Любовь — это доверие, не подчинение. Поэтому любовь всегда включает в себя риск. Тебе не приходило в голову, что Я тоже мог бы ежеминутно наблюдать за Азриэлем или за людьми? Вместо того, чтобы дать вам возможность призывать Меня тогда, когда вы сами захотите этого, Я мог бы с самого начала дать понять, что Я все время рядом с вами, что вы неспособны ничего от меня скрыть, и, стоит вам сделать одно движение, которое не соответствует Моим желаниям и планам — как Я тут же вмешаюсь, чтобы вас остановить. Будь это так, Азриэль, даже подпав под влияние чуждых нашему миру сил, никогда не решился бы склонять ко злу своих товарищей или людей. Но в таком случае Мой мир был бы для вас тюрьмой, а Я — тюремщиком, и каждый ваш поступок совершался бы с оглядкой на Меня, а под конец — из страха и желания Мне угодить. Насколько этот бог убедителен? Он выглядит пытающимся остаться в белом пальто. Он уже развязал войну с Пустотой, которая в ответ оскверняет его творение, однако с целью предотвратить происки Пустоты, чтобы защитить своих соратников, он совершенно воздерживается от того, чтобы устанавливать камеры наблюдения на каждом углу — хотя он мог бы это сделать и должен был. Если бы земной генерал так мог, его бы сочли виноватым. Насколько убедителен военчальник, который мог бы предотвратить каждую вылазку своего врага, однако он отказывается от этого — ну потому, что он уважает частное пространство своих подданных. Что тут является меньшим злом — нарушение их частного пространства или допущения врага, который способен выродить целую планету жрущих друг друга животных, тем самым испоганив творение и распространив зло, грех и страдания по всей Земле? Такой бог для меня неубедителен. Если найти параллель в зороастризме, то там Ариман ворвался силой, а не действовал как тихий диверсант, и Ормазд сделал всё возможное, чтобы его остановить. Если уж Линн сделал Яхве не-всесильным, ему надо было бы понерфить и всеведенье.       Ну а желание Яхве сделать так, чтобы поступки совершались «без оглядки на него», противоречит уверждению о том, что все желания и дела Яхве — добро по определению. Можно вспомнить Павла, который утверждал, что субъект в любом случае является рабом, либо он раб греха, либо он раб божества, чьё вселение уменьшает или даже полностью стирает субьектность — Павел говорил, что в идеале, не он, Павел, должен жить, а Христос должен жить в нём. Павлу всё позволено, но не всё полезно, и если уж сказано, что полезны лишь желания и цели божества, то субъекты, с точки зрения этики того, кто есть благо по определению, должны отдать свою свободу воли в руки надмозга. Такой бог подобен сверхразуму, вроде лидера планеты Камазоц из «Изорма времени», который постоянно посылает свои мысли в головы жителей планеты. В каноне он показан как злой садюга, но я в своём фанфике показал его добрым, чтобы не опошлять позицию антагониста — Надмозг (он буквально выглядит как живой гигантский голый мозг) полагает, что всеобщая тюрьма, меньшее зло, чем рабство греха. Если в его руки попадёт обычный человек, то Надмозг перепишет его личность, создав взамен старой идеализированную версию этого самого человека и будет постоянно управлять ею. С точки зрения Надмозга свободы воли нет вообще — есть либо рабство греха, либо рабство перед ним. Подробнее как это выглядит — можно узнать тут [3]. Когда это придумал, я вдохновлялся рассуждениями Павла. Я хотел показать, как это «теперь Христос живёт во мне», будет выглядеть на деле.       Я понимаю, что Линн хотел показать райскую утопию, где её жители остаются субъектами — все традиционные райские утопии как раз предполагают стирание личности по принципу «теперь Христос живёт во мне» и полное подчинение жителей организующему божьему началу [4]. Но, как мне думается, вообразить утопию, где субъекты не были бы подавлены её общим принципом, похоже, выше сил человеческих.       Мне вспоминается японская (на русском перевода нет, и даже на английском) новелла Yukuhito no Pleroma Генсо Якая, сюжет и сеттинг которой основан на мифологии гностицизма. Тамошний добрый Творец создал Плерому — идеальный мир, но он решил, что для пущего счастья его детей ему там не место и он его оставил. Чтобы не давить на них своей волей от слова вообще. В результате один из ангелов Плеромы решил, что раз он не может подчинить себе Плерому, то надо создать себе отдельный идеальный мир. Он тоже покинул Плерому и создал идеальный мир для самого себе и своих вертухаев — наш мир. Боль и ненависть людей пишают этого дьявола-демиурга. По ходу сюжета, развития научно и духовно цивилизация Юкухито уничтожает материальный мир, его злого творца и прорывается в Плерому, чтобы обнаружить, что первончальный Творец свалил из неё, завещая верить в самих себя [5]. Как кажется, эта новелла Якая доводит идеи Линн до логического конца. Тут правда можно сказать, что полностью добрый Творец не мог помыслить о зле и о том, что один из его детей решит запилить себе свой мир с болью, грехами и дарвинистической эволюцией.       Яхве Линн посадил Древо познания добра и зла потому, что хотел, чтобы Адам и Ева от него вкусили, но только через некоторое время — если сделать это раньше, то весь мир погрузится в пучину осквернения. При этом никаких дополнительных средств защиты он не придумал и отказался от постоянного наблюдения за нии. Даже Люци был достаточно проницательным, чтобы полагать, что Пустота в конце концов сможет осквернить Ангела, но Яхве об этом не подумал. Это Древо напоминает кнопку пуска ядерных ракет, которая ничем не защищена и которая при нажатии не требует никаких дополнительных подтверждений. А если учесть, что Яхве дал это в руки тех, кого он считает детьми, которым ещё рано пользоваться этой штукой, то выходит очень неубедительно. Этот Бог хуже, чем земные родители, которые прячут от своих детей всякие опасные таблетки и жидкости?       В дальнейшем после грехопадения этот бог вообще утратил возможность напрямую влиять на мироздание материального мира и сам его контакт с его обитателями лишь вызывают у последних страдания. Это, к слову, также выглядит взятым из зороастризма, где Ормазд и его светлые боги и ангелы не могут напрямую общаться с людьми по вине происков Врага. Люци при этом активно вредит людям, в том числе от имени Яхве. Сам Яхве утешает Михаила лишь тем, что когда-нибудь он обязательно сможет построить коммунизм.       Такой бог, в отличие от ортодоксального бога, не выглядит как кошмарный моральный урод, однако он вместо этого производит впечатление кота Леопольда. Лично я не стал бы поклоняться такому богу, сочтя его бесполезным хлюпиком. Яхве по сути отказывается от какой-либо ответственности за своё творение и по сути почти что лишён субъектности. Михаил, судя по нему, куда больше делает и переживает, чем сам Яхве — и именно Михаил отвечает за оборону от чудовищ, именно он выгоняет Люцифера, а потом бросает все свои силы на то, чтобы что-то исправить, опускаясь в болезненный для него материальный мир, но в конечном счёте у него ничего не получается (люди видят его как угрозу и не могут с ним общаться). Я бы на месте Михаила разочаровался в Яхве, считая его бесполезным. Если заменить этого бога на природное явление (типа протомир сам собой зародился) и его устроили ангелы и всё происходящее — ангельский проект, то много ли в сюжете поменяется? В Книге Бытия Яхве не только сам без ангелов создал мир, но и наказал Адама и Еву, он наказал всех женщин тяжкими родами и лишил ног всех змей, он сам вручил первым людям одежду — если мы не будем допускать, что он создал её из воздуха и что это была одежда из шкур животных, то именно Яхве совершил первое физическое убийство живых существ. Если Яхве убрать из сюжета Книги Бытия — ничего не получится, но если Яхве Линн заменить на природное явление и совет ангелов, то всё будет без него нормально работать.       Представить хорошего ангела в общем-то куда легче, чем представить хорошего Бога. Так как «Бог» подразумевает глобальность, а ангел весьма ограничен и способен лишь на локальные подвиги. Например, когда я писал свой фанфик, то у меня был диалог, скажем так, доброго ангела Каору и, скажем так, доброго ангела Мелькора [6]. Мелькор считает, что само существование мироздания является злом по определению (и поэтому он хочет его разрушить), так как оно служит само по себе источником бесчисленных страданий, и в рамках своей аргументации он демонстрирует Каору страдания бесчисленных существ, разбросанных по мультиселенной, в том числе он показывает ад — вселенную, где не существует ничего, кроме субъектов и их бесконечной боли. Каору от этого очень поразительно бросается в слёзы и он начинает блевать. Такую реакцию я прописал своему персонажу, когда хотел показать достоверным образом его положительность. Бог Линн вообще не демонстрирует никаких эмоций по поводу случившегося, его никак не тянет ни плакать, ни блевать на тему того, что у него всё выпало из рук и он даже не считает себя виноватым, а только занимается идеологически верными, с точки зрения автора, объяснениями случившегося с Михаилом. Он, конечно, заверяет, что он опечален, но в отличие от Михаила, он не пытается винить себя и по нему это сложно увидеть.       Таким образом, на мой взгляд, невозможно представить библейский миф, где заглавное божество было бы выставлено «с человеческим лицом»: оно либо выглядит как мстительной тиран и манипулятор, который обрекает всё человечество на страдание из-за того, что у него съели не то яблоко (Линн с таким взглядом полемизирует, исправляя библейский миф под свои воззрения), либо производит впечатление беспомощного либерального Леопольда (в худшем случае — карикатурного Чубайса, для которого свобода и неприкосновенность частной жизни подразумевают под собой разгул преступности, беззакония и развал армии и государства), который только сущностно разводит руки, всякий раз, когда у него происходит какая-то гадость, будь это падение величайшего из ангелов или грехопадение человечества — с обещанием когда-то там коммунизма.       Другая важная деталь — это уровень убедительности главного злодея. Подобно Льюису, Линн делает злодеев неубедительными для нас, чтобы читатели им не соболезновали, поэтому Пустота тут представлена исключительно безмозглыми тварями. Будь она тут как Анарх Мильтона, который может пожаловаться на захват жилплощади, это было бы убедительно для читателя. Люцифер Линн занимается в основном пассионаро-дегенеративным подавлением своих ангелов. Те представлены безликой массой. Михаил переживает за павшего Люци, но как-то не парится по части его ангелов. Да и никто из верных ангелов, кроме Михаила, об этой серой массе не парится. В своё время Мильтон наделил своего Сатану воинскими добродетелями (в частности он неоднократно советуется со своими ангелами и ассоциирует себя с их общим количеством), в результате чего он сделался объектом почитания всевозможных романтиков. Льюис изобразил Тёмного эльдила максимально мерзким и неубедительным. Проблема в том, что отсутствие убедительного злодея в конце концов делают неубедительным силу добра. Если изобразить сатану мерзким хулиганом, то в таком случае светлые силы, ему противостоящие, будут выглядеть растяпами и ляпольдами. У Линн озабоченным среди светлых сил выглядит только Михаил — он в одиночку отправляется на Землю, чтобы пытаться что-то сделать — в то время как остальные небесные ангелы вообще этим не озабочены. Лично я, когда полемизировал с Льюисом, то сделал своего Дьявола морально отвратительным, но при этом настолько сильным, чтобы заставить силы добра сражаться против себя на грани поражения [7]. В этом направлении шла зороастрийская мысль, не забывая делать Врага и его слуг обладателями Больших Пистолетов (см. ссылку на Адзи-Дахаком) — демоны не только могут эффективно действовать с позиции силы в борьбе с Небесами, но и могут построить на Земле свою вполне материальную Империю Зла, сотворить злые расы и распространить свои злые религии. По тому же Адзи-Дахаку сразу видно, что он — воплощение всей злой вселенной Ангра Манью [8].