Самые проблемные подростки – альфы

      Это был лишь вопрос времени, когда их вечные перепалки выбесят абсолютно всех в техникуме, включая очень терпеливую и понимающую Иери.              Каждую минуту они находили причину порычать друг на друга, каждый час – сорваться на истошный лай из-за тупого спора, каждый день – наброситься с когтями и попытаться перегрызть друг другу глотки.              И так постоянно, вашу ж мать. Неудивительно, что сегодня она захлопнула дверь в свою комнату прямо у них перед носом, крикнув, что и видеть их не хочет. Не хочет ни лечить, ни спрашивать о причине очередной драки, ни пытаться помирить их. Конечно же, она понимала, что они не виноваты во всём этом, что у них бушуют гормоны в перестраивающемся на взрослый лад организме, что у них, как подобает альфам, начинают обостряться инстинкты территориальной собственности. Но она устала. Просто устала.              И Гето мог её понять. Как минимум, из них двоих он всё-таки был спокойнее и зачастую отвечал за то, чтобы заканчивать их схватки до момента, когда всё выйдет из-под контроля. Годжо же… Годжо – это Годжо. Породистый и выросший с золотой костью во рту щен, не привыкший, чтобы кто-то был в состоянии дать ему отпор. Может, поэтому и пытался особенно усердно вырваться вперёд Гето – не привык быть с кем-то наравне, а иногда и позади.              – …Ладно, на кухне где-то валялась аптечка, пошли, – если Иери не хочет их лечить, с этим ничего не поделать, но раны надо бы обработать. У Годжо – разбита губа, синяк под глазом, нос кровоточит и рваная трещина поперёк лба. У Гето – щека прокусана в нескольких местах, исцарапана шея, гематомы у переносицы и левой брови, вывихнута челюсть. Говорит он еле-еле, заметно хрипит.              – Да почему?! Сёко! – Годжо стучит в дверь, не желая отступать и, как думается Гето, мириться со своим испорченным личиком. Мордочка у него действительно хорошая, поколениями с особой тщательностью выводимая и без труда привлекающая омежек во время каждой вылазки в город на миссии. – Тебе сложно что ли?! Сама же говорила, что тебе полезно практиковаться и…!              Пожалев одногруппницу, Гето хватает друга за шкирку и с силой тянет за собой, чуть ли не роняя явно не готового к такой подставе Годжо.              – Не истери, придурок. Поздно уже, люди спать готовятся, – попытка утихомирить, конечно же, проваливается, потому что никто ещё после фразы «успокойся» не успокаивался, и Годжо – не исключение. Он уже открывает рот, чтобы начать новую, хотя бы словесную перепалку, когда по всему коридору раздаётся хруст вправляемой челюсти. С круглыми глазами уставившись на едва лишь поморщившегося Гето, Годжо стыдливо закрывает пасть, клацнув клыками, и дальше идёт тихо.              Впрочем, хватает его не сильно надолго. Уже на кухне, когда ватка, прижимаясь ко лбу, щипет до невыносимой боли, Годжо непроизвольно начинает угрожающе рычать на Гето, а когти – впиваться в столешницу, за которую он благоразумно решил подержаться во время всей процедуры. Иначе бы точно поцарапал друга, что добродушно согласился обработать и его раны тоже.              В ответ на рык, Гето отвешивает ему подзатыльник и сильнее нажимает проспиртованный ваткой на открытую рану, в отместку делая больнее, и получает пинок в колено. Годжо скалится, бурлящая злость внутри поступает к горлу, оголяются клыки, предупреждая о готовности напасть, а Гето отвечает усилившимся запахом ментола в воздухе – не специально, инстинктивно отвечая выпадом на выпад.              – Если, блять, даже такую боль вытерпеть не можешь, не лезь в драки, чтобы не огребать! – Нервов из-за Годжо у него осталось уже не так много, это факт. Шутки шутками, игры играми, но Годжо иногда ведёт себя, как самая настоящая истеричная сука, совсем не держа себя в руках. Может Гето и привык с младшей школы грызться с другим альфами, чтобы пар подвыпустить, но никогда раньше не чувствовал, что ему прокусят трахею или отхапают пол лица, стоит моргнуть лишний раз.              Ещё немного, и он тоже сорвётся. Перестанет оттягивать себя за поводок, и кто тогда будет заканчивать их собачьи бои до того, как они зайдут слишком далеко? Кто будет тратить большую часть сил не на то, чтобы дать сдачи, а чтобы утихомирить противника? При этом получая и огребая намного больше.              Ему, блять, надоело. С каждым днём нервы сдают всё больше, а желание показать Годжо, где раки зимуют, всё сильнее. Чтобы этот полудурок наконец понял, каково это, когда с ним не церемонятся и не позволяют всё, что вздумается. Понял, что даже его кровь – красная, а никак не голубая или какого-либо другого, более «чистого» цвета.              Впрочем, сейчас он ещё достаточно хорошо держит себя в руках, поэтому всё-таки заканчивает с обработкой ран Годжо, несмотря на явные признаки агрессии с его стороны, и принимается за собственные.              – Иди покусай подушку, заебал, – бросает лишь напоследок. Вот так и помогай потом. – Всегда пожалуйста.              – Нахер иди, – Годжо фыркает, и не собираясь благодарить. Но к себе не уходит, усаживается на диван, ожидая, когда Гето закончит с собой, выглядя при этом, как натянутая тетива лука. Всего одно колебание – и выстрелит. Понятно «в кого», непонятно «когда».              Гето смотрит на него со вселенской заёбанностью в глазах и устало вздыхает.              – Сатору… Скажи честно, ты меня ненавидишь или что? Девять из десяти наших драк начинаются по твоей инициативе. На кой чёрт ты вечно агришься без причины? – Щека в пластырях, ко лбу приложена случайная заморожка из морозильника. Годжо закатывает глаза и отворачивается, не желая отвечать, но поднимает средний палец в его сторону. Гето шумно вдыхает носом воздух, мысленно уговаривая себя не отвечать на явную провокацию, и выходит из кухни.              Надеясь, что его муки на сегодня окончены, он просто идёт в свою комнату быстрым шагом, игнорируя чужое шарканье за спиной. Их комнаты рядом – неудивительно, что Годжо идёт за ним. Вот только стоило Гето открыть дверь и зайти к себе, тот тоже проскальзывает следом и плюхается на кровать, выглядя как обиженный, надутый гелием шарик, которого не волнует наличие разрешения на вход.              Ещё бы его волновало! Гето поднимает правую бровь в немом вопросе, а Годжо лишь переворачивается лицом в подушку и начинает кусать, рвать и метать её, как заклятого врага всего своего рода.              Гето, конечно, советовал ему погрызть подушку… Но не его же, блять? Какого хера?!              Подорвавшись к этому бешенному, Гето тянет за свою подушку, пытаясь спасти от злобного истязателя, рычит резко и громогласно, не сдерживаясь, заставляя Годжо, ни разу не слышавшего от него ничего подобного, вздрогуть от неожиданности, но не расцепить пасть. Зубы вгрызаются в ткань только сильнее, когти вдираются в матрас, удерживая Годжо на одном месте, шея напрягается, готовясь к соревнованию по перетягиванию «каната».              Но никакая подушка не выдержит подобного. Гето это понимает, он не тянет, отпускает, пытаясь сохранить ей жизнь, а Годжо мстительно начинает драть её снова, с вызовом глядя ему прямо в глаза, и рычит угрожающе. Видит бог. Бог всё видит…              Видит, как, сжав зубы со злости, Гето кидается на друга, начиная драть уже его, они переворачиваются и падают с кровати, кувыркаются по полу, тумаки наставляя друг другу по бокам, Годжо клацает клыками прямо у чужой шеи, но получает оплеуху, после чего его лицо оказывается придавлено к полу, и остаётся только пытаться когтями рвать униформу оппонента.              В такие моменты Гето лишь терпеливо ждёт, когда тот успокоится, но в этот раз, взбешённый не на шутку, продолжает бить одной рукой, пока другой не даёт сдвинуться, крепко удерживая. Только этого как-то мало, чтобы противостоять обеим свободным лапищам Годжо, и ничего лучше, чем вгрызться зубами в ребро мешающейся ладони, он не придумывает, вторую придавливая к полу у самого лица. Ничья. Снова ничья.              Годжо недовольно рычит. Брыкается. Ногами пинает. Но безрезультатно, и он притворяется, что замер, смирившись с исходом, а когда чувствует свободу, с новой силой бросается на Гето, рука к руке, когти впиваются в тыльные стороны ладоней друг друга, они снова перекатываются по полу, рыча и перепинываясь, клацая клыками, взгляд одного полностью направлен к глазам другого. Словно остального мира и не существует.              Ещё один переворот, Гето спиной прижимается к полу, а Годжо нависает сверху, придавливает его и рычит громче, чем кто-либо из них до этого. И тогда только в голову Гето приходит смутное понимание того, что с ним пытаются не воевать за территорию, а… подавить его. Показать, кто сильнее.              Чёртова породистая псина, совсем страх потерял?!              Гето со всей злости и со всего размаха бьёт коленом под дых, выбивая из Годжо весь воздух, откидывает его в стену, подрывается вперёд и заряжает по затылку. Никакой жалости или здравомыслия. Это уже дело гордости, дело чести. Одно мгновение, и Гето выкручивает руки Годжо за спину и грудью прижимает к полу, полностью обездвиживая. Готовясь в случае малейшей попытки сопротивления вырвать плечо из сустава.              Больше никаких шуток, думает он, и победно рычит у самого уха противника, тихо, но низко, рокот идёт из груди, от сердца, от сидящего глубоко внутри него дикого и неукротимого волка, больше не желающего притворяться послушным пёсиком. Может, он не породистый, но зато дворняг не одомашнивали и не приручали, пытаясь вывести красивенькую мордочку. У дворняг в крови – животная ярость и желание бороться за свободу, силой доказывая право называться вожаком стаи.              И видя, как Годжо бессмсыленно трепыхается в его руках, зверь внутри Гето довольно рычит. Требуя заломить руку сильнее, надавить на шею, впиться когтями у сонной артерии, показательно унизить другого альфу. Показать своё превосходство.              От таких мыслей у Гето аж слюна из пасти начинает течь, капая на воротник Годжо. А тот, чувствуя невозможность освободиться, наконец, замирает и шею в плечи вдавливает, чувствуя опасность от Гето. И тем самым выглядя ещё более… соблазнительно.              – Боишься? – Ни на миллиметр не отстранившись, хрипит Гето на всё то же ухо, дышит горячим воздухом из лёгких, выпускает чуть больше своих феромонов. В пределах разумного, но достаточно, чтобы надавить морально на проигравшего и ущемлённого альфу.              Годжо глухо хрипит. Пытается рыкнуть, но инстинкты не позволяют, делая его абсолютно смирным. Довольно прищурившись, Гето шумно глотает скопившуюся во рту слюну, языком проводит по клыкам, зная, что Годжо шестью глазами всё видит. Касается зубами верхней кромки уха и смыкает их, оставляя небольшой кровоточащий полуобод – месть за своё лицо – вздрагивая от слишком неожиданного и высоко взвизга, вырвавшегося откуда-то со стороны Годжо.              Или… от самого Годжо.              С перепуга отпустив его, Гето видит, как тот неловко вскакивает и выбегает из комнаты, пытаясь скрыть мокрое пятно на штанах в области паха. В нос ударяет яркий послеоргазменный запах.

***

             За всю ночь Гето так и не смог сомкнуть глаз. Вечерние события слишком сильно въелись в его мысли, повторяясь по кругу и в подробнейших деталях показывая всё то, что добропорядочные альфы видеть не должны. А конкретно – другого альфу, беспомощно скрученного и послушно лежащего под ним, взвизгивающего и кончающего из-за одного только ощущения укуса на ухе и горячего дыхания на шее.              Кого ни спроси, кто угодно скажет, что это – непристойнейшая извращённость, какую только мог выдумать человеческий мозг. И всё же Гето не только выдумал, а ещё и сделал. Они сделали. С Годжо. Возможно, конечно, это он чего-то не понимает, и, может, что-то подобное считается нормой в тех породистых кругах, из которых вылез его друг? Как же много он тогда не знает об этом мире…              И всё же сам Гето не чувствует никакой неприязни к произошедшему. Как ни старался, он не смог заставить себя сказать «фу, это мерзко». И как не хотел бы притвориться, что ему не понравилось… Кажется, ему всё же понравилось. Насколько по шкале от 1 до 10 он в дерьмовой ситуации? Вероятно – все 20.              Единственным способом разобраться в случившемся ему виделся честный разговор с Годжо, и это определённо не возымело бы никакого успеха. Где честность, а где Годжо? Разные полюсы магнита, не иначе.              И всё же, стоило будильнику издать первый писк, Гето подрывается с кровати и несётся в душ, намереваясь поскорее закончить с утренней рутиной, чтобы поговорить. Или хотя бы попытаться.              К счастью, ледяная вода хорошо справляется со своей задачей, смывая застывшую перед глазами непристойную картину из его мыслей и давая простор тревоге. Тревоге от того, что он что-то недопонял и будет выглядеть как самый настоящий придурок. В общем, всё то время, что у него было, Гето посвящает продумыванию слов, которые скажет, но так и не находит хоть чего-то стоящего, в связи с чем направляется на кухню общежития с абсолютно пустой головой и без грамма определённости внутри.              Годжо же сидит на диване и лопает свой обязательный утренний йогурт со вкусом клубники, абсолютно не обращая никакого внимания на вошедшего Гето. Даже когда тот подходит вплотную, на него так и не поднимают взора, из-за чего становится напряжно и неприятно на душе.              – Утро, – решает он начать разговор сам. – Хотел поговорить насчёт вчерашнего…              – А? А вчера что-то было? – Годжо резко перебивает, поднимая голову и при этом выглядя максимально удивлённым. Или только пытаясь таким казаться. – Не припомню ничего особенного… Ну подрались и подрались, обычное дело, забей. Я выше того, чтобы обижаться, но советую теперь быть осторожнее: я, может, и проиграл, но точно отыграюсь. Только не сейчас, у меня настроение хорошее, так что будь добр, не порть его.              Вытараторив всё чуть ли не на одном дыхании, Годжо вновь возвращается к своему полулитровому стакану с йогуртом, показательно равнодушно отвернувшись от друга и ясно давая понять, что больше поднимать эту тему не намерен. У Гето же внутри рушится что-то, что даже форму обрести не успело. Он лишь бросает скомканное «окей, как скажешь» и плетётся к плите, принявшись за готовку завтрака на всех. Годжо йогуртов всегда мало – он либо обворует их с Иери тарелки, либо получит собственную, а девушка любит поспать подольше, зато готовит ужины.              Вот только конкретно сейчас у Гето нет никакого аппетита, поэтому он делает только две порции, после чего уходит в комнату дожидаться начала занятий.              Стоило догадаться, – думает он, хотя кое-что всё-таки не вязалось в голове: обычно бы Годжо с рыком наехал на него и полез в драку, но не стал бы объясняться и уж тем более отворачиваться, игнорируя, словно стеснялся или боялся чего-то.              В течение дня необычное поведение Годжо становится ещё более очевидным, причём уже для всех. Яга-сенсей не может нарадоваться тому, что его самый назойливый ученик сидит на лекциях тише воды ниже травы, а Иери впервые улыбается, наслаждаясь тишиной и покоем, пока Годжо со скучающим видом пялит в окно, даже не щёлкая ручкой из-за того, что шило в одном месте ничего не делать не даёт.              С одной стороны, замечательно же, нет? К чему волноваться, если можно радоваться, что у кое-кого, наконец, мозги на место встали? Но Гето волнуется. Совестно посматривает на его затылок, перестав слушать учителя и погрузившись в мысли о том, что что-то явно не так.              А не так было абсолютно всё. Годжо перестал не только ругаться, препираться и сквернословить без причины, но и зачинать бессмысленные драки. Он перестал рычать от недовольства, огрызаться и не думая оскорблять всех подряд. Он ни разу за весь день не подошёл к Гето, не пихнул и не толкнул его, не оскалился на него и не пригрозил перегрызть шею. Ни разу. За весь. День. Ближе к вечеру Гето готов был забить тревогу, но Иери, с которой он решил переговорить наедине, его паники не разделила.              – Да забей ты, может он повзрослел, наконец. Радуйся, что больше никто грызть тебя не будет, – девушка, посмеиваясь, указывает на свою щёку, намекая на раны на том же месте у Гето. Тот фыркает и, ничего не отвечая, уходит к себе. Почему никто кроме него не замечает? Даже если Годжо стал удобным, для него такое поведение – ненормально.              Негодование поднимается откуда-то из глубины и выходит наружу с рокочущим вздохом, пока он идёт один по коридору. Гето недоволен. Только непонятно из-за того ли, что слишком сильно переживает за друга, или потому, что чешутся кулаки, привыкшие хотя бы раз в день вступать в дело. А сегодня не было ни тренировок, ни миссий по изгнанию духов, из-за чего виски пульсируют от слишком бешеного кровотока в теле и голова рассказывается.              Уже в комнате Гето падает на кровать, утыкаясь лицом в подушку и… начинает её кусать. Мотать из стороны в сторону, когтями драть до непрезентабельного состояния, и в заключение – отпинывает ногой в противоположный угол комнаты.              Теперь он понимает Годжо. Когда кровь кипит, а выходящей наружу агрессии недостаточно, чтобы всё истратить, простое «держать себя в руках» становится настоящей пыткой. Но он ни за что этого не признает, поэтому просто закрывает глаза, засыпая почти сразу же из-за отсутствия сна прошлой ночью.              Второй день прилежного поведения друга Гето проводит за тем, что щёлкает ручкой на лекциях. Не так активно, как делал это раньше Годжо, но не менее раздражающе. Яга-сенсей многозначительно смотрит на двоих студентов, что неожиданно поменялись местами, переглядывается с морщащейся Иери, но молчит. Кажется, они телепатически пришли к консенсусу о том, что «зараза с Годжо перешла на Гето, а они, блин, слишком рано обрадовались». Не то чтобы они не правы.              Третий день – в расписании стоит физкультура, и Гето с радостью осознаёт, что уж во время спарринга сможет перевести дух. Когти то и дело вылезают наружу в предвкушении, а на лице мелькает улыбка, больше похожая на оскал, Гето проходится языком по кромке зубов и невольно вспоминает, как в тот вечер делал то же самое.              Вспоминает и то, как прокусил Годжо ребро ладони и чувствовал его кровь на вкус, вспоминает, как прижимал его к полу, как сжимал его запястье, как дышал ему прямо на ухо и как тот вжимал голову в плечи, боясь за свою шею. Вспоминает, сколько синяков они оставили друг на друге, сколько царапин и сколько ушибов. Сколько мгновений смотрели друг другу в глаза, видя лишь всепоглощающий огонь и нежелание отступать несмотря ни на что.              Они не были ни врагами, ни соперниками, но хорошими друзьями, привыкшими решать любые распри силой. Потому что боль порой – намного более понятный язык для двух альф в период бушующих гормонов. Гето же очень хотелось хорошенько «поговорить» с Годжо на сегодняшнем занятии и, наконец, выяснить, почему тот перестал себя вести, как обычно, почему игнорирует его и избегает в последние дни, почему оставил его одного с самим собой.              Уже стоя посреди площадки и заканчивая разогрев, Гето впервые позволяет себе не сдерживаться. Он смотрит на всё ещё отворачивающегося от него Годжо вдалеке и рычит так, что на весь техникум разносится рокот, а все присутствующие вздрагивают от неожиданности, обращая внимание на то, как Гето скалится в сторону одногруппника.              Во взгляде – чистое желание. Желание растерзать и порвать на части. То же самое желание, с которым их спарринги начинал обычно Годжо, но сейчас он – неверяще смотрит на Гето, пытаясь удержать улыбку и прорезающиеся сквозь неё клыки.              Что ж, в последнее время он, и правда, хорошо себя вёл. Огонь в нём поутих, получив насыщение тем вечером, но сейчас снова понемногу разгорался, отвечая на вызов друга. Это впервые, когда… Гето смотрит на него так. Разве может что-то другое перевесить предвкушение от хорошей драки?              Что ж, если Гето хочет «поговорить», сейчас он не против со всей честностью ответить на любые вопросы.              Глубокий вдох. Усмешка. Не дожидаясь команды Яги-сенсея, они самостоятельно сближаются и нападают, сразу на полную, не жалея сил и целясь в жизненно важные точки, пытаются то кулаками сломать друг другу парочку рёбер, то когтями разрезать кожу, пустить кровь, впиться клыками в плоть, вырвать хоть малюсенький кусочек и съесть, поглотить, взять столько, сколько смогут. Отведать друг друга на вкус в самом прямом и извращённом, жаждущем друг друга смысле.              Потому что только у них есть право на это, только они могут идти нога в ногу, и только они – единственные во всём мире, кому хватит сил друг на друга. Противостоять, помогать, одобрять, подавлять, позволять и запрещать. Понимать. Через касания, через запах, через вкус, через резонирующий рык в груди, через тупую боль во всём теле. Через огонь в сердце и душе.              За ударом – удар, за пинком – пинок, за царапиной – такая же, после укуса – укус. Они не пытаются биться так, как будут на поле боя, стоя напротив врага. Они верят друг другу и добровольно открываются, не блокируют атаки и не отворачиваются от слов, что горят в руках. Они слушают и принимают всё, что хочется сказать друг другу; они отвечают и спорят, ругаясь через звериное рычание; они находят компромисс через выточенные, сильные касания и смену позиций.              До тех пор, пока оба стоят на ногах, никто не прекратит. Они либо растерзают друг друга и упадут одновременно, либо потерпят величайшее поражение в своих жизнях. Величайшее, потому что потеряют веру в то, что равны и имеют право друг на друга. Они не могут позволить этому случиться. Они лучше умрут и убьют друг друга, но не будут жить без этой связи, без огня и сильнейшей жажды, без боли, без страсти, без дурманящего и пьянящего чувства обладания друг другом и доверения друг другу собственной жизни. У них всё – одно на двоих. Без границ. Без стыда и сомнений.              Окончательно потеряв веру в благоразумие своих студентов, Яга отправляет проклятых кукол расцепить их. Залитых кровью, в гематомах, синяках и ссадинах, с трещинами в костях и разрывами в мышцах, еле-еле стоящих на ногах, но продолжающих держаться друг за друга, как за последнюю опору в этом мире. Только разойдясь на достаточное расстояние, они обессиленно падают наземь, ожидая, когда Иери, ворча на их безрассудство, подойдёт и примется за лечение. А потом – погружаются в глубокий, но спокойный сон.              Кажется, они наконец-то услышали друг друга.

***

      Едва очнувшись и не успев ещё открыть глаза, Гето болезненно кряхтит, чувствуя тупую и ноющую боль по всему телу. Его словно пережевали и выплюнули, оставив агонизировать в последних предсмертных муках, что, конечно же, неправда, ведь Годжо только покусал его немного, а полностью в рот точно не смог бы уместить.              Видимо, их «разговор» прошёл даже более успешно, чем он рассчитывал. Действительно, стоило повернуть голову, Гето увидел Годжо на соседней койке. Такой же побитый и пожёванный, усталый и шумно дышащий через единственную не забитую ваткой ноздрю. Вот только проснулся тот, вероятно, раньше, ведь сейчас лежал на боку и играл в телефон, чтобы занять время.              – Очнулся, – не вопрос, а констатация факта. Глаза от экрана ни на секунду не отвлекаются. – Ты как?              – Вполне, – голос хрипит, и Гето сам морщится от неожиданности. Почему-то его шея – всегда излюбленное место атак Годжо во время перепалок. Настолько сильно излюбленное, что даже техники Иери до конца не могут залечить его раны. – Ты?              Годжо угукает и больше не выказывает желания продолжать диалог, лишь клацает по кнопкам телефона равнодушно, но пытаясь казаться увлечённым. Гето вздыхает и переводит взгляд на потолок. Давно заведённый порядок: если проснулся в медпункте, жди возвращения врача и его указаний, так что вставать нельзя. Сначала он думает тоже взяться за телефон, но тянуться за ним до тумбочки совсем не хочется – так же, как и двигаться, в общем-то.              – Сатору, – слова сами слетают с языка, прежде чем он успевает подумать. Названный хмурится, искренне не желая этого разговора, но ничего поделать не может – покидать медпункт тоже не имеет права. – Так значит ты… типа любишь боль?              Гето вспоминает то выражение лица, с которым Годжо принимал все его удары, вспоминает, как горели его глаза, как безумная улыбка растягивала трескающиеся от сухости губы. Раньше все подобные признаки оставались спрятанными, но в этот раз Годжо позволил Гето увидеть их.              – Не… не надо говорить это вслух, окей? – Стук пальцев о кнопки становится громче, Годжо обречённо морщится. Укрыться за телефоном, как за неприступной стеной, не вышло, план провален. Придётся отвечать. – С детства от меня все шарахались. Естественно, никто не мог даже подойти ко мне, не то что побить. Я просто нахожу… очень интригующим… тот факт, что кто-то способен дать мне сдачи.              Гето молчит, пытаясь переварить полученную информацию, а Годжо, прикусив губу, ждёт вердикта. Может тогда, в пылу настроения, он не сомневался в своей решимости рассказать о том, почему игнорировал друга несколько дней подряд, но сейчас жалел об этом.              То, что делается на эмоциях, никогда не приводит ни к чему хорошему. Вот и сейчас, стоило разуму снова взяться за управление, пришло осознание того, что даже Гето – единственному, кому он доверил бы свою жизнь – этого знать не следовало.              – Ясно, – всё, что тот выдавливает из себя. Не отвращение и не порицание, а простое человеческое понимание и принятие Годжо таким, какой он есть. – Я подозревал нечто подобное после того вечера.              – Сам как будто лучше, – бурчит тот себе под нос, но в тишине медпункта каждое слово отлично слышится. – Измывался надо мной, как последний извращенец. «Боишься?» Что это, мать его, было?              Гето за мгновение вспыхивает и потому отворачивается, пусть и зная, что так просто теперь не отделается. Ну да, тогда он был во власти момента и немного – совсем чуточку – потерял контроль. Тот самый контроль, что тренировал в себе с самых ранних лет, дабы зверь внутри ненароком не выбрался. «Держать себя в руках» всегда было его жизненным кредо, но всё рухнуло в один момент только из-за вида беспомощного Годжо в его руках.              – Сегодня, кстати, было то же самое, – продолжая свою тираду, выговаривает Годжо, возможно просто для того, чтобы перевести тему с себя. Или потому что правда злился на подобное отношение с ним. – Только и делал, что пытался повалить меня и обездвижить. Чтобы что? Снова показать, кто тут «альфа-самец»? Двадцать первый век на дворе, стайное ты животное!              Последние три слова он произносит твёрдо и чётко, особенно грубо, нанося последний критический удар по совести Гето. Теперь уже ему не хочется продолжать разговор – Годжо достиг своей цели. Заткнувшись и уставившись в стену напротив, Гето в голове ещё раз прокручивает произошедшее в последние несколько дней, размышляя над своими косяками и косяками Годжо.              Гето, вероятно, виноват в том, что поддался инстинктам и низменным желаниям. Попытался не просто отвоевать «территорию» у другого альфы, но и посягнуть на его честь, что всегда считалось недопустимым. В любом поединке есть победитель и проигравший, но их права равны и не обязывают одного пресмыкаться перед другим. В каком-то смысле это задача омеги – безропотно слушать того, кто сильнее.               Но Годжо не омега, никогда им не был и не будет. Неважно, что ему нравится, он, как и любой другой альфа, из гордости не мог позволить себе подчиняться тому, кто сильнее. Потому что общепринятые правила и иерархия таковы. Для альфы подчиняться – стыд и позор.              Ошибка же Годжо состояла в том, что он сразу не обозначил границы, которые ему не хотелось, чтобы Гето переступал. Вместо нормального разговора, он перевёл тему и ушёл в игнорирование друга на протяжении нескольких дней, вот только делал это скорее из-за того, что чувствовал себя неловко из-за раскрытия своего секрета. Может, боялся, что Гето всем расскажет, соответственно и вёл себя неожиданно хорошо.              Вывод: оба виноваты в равной степени, так какого чёрта Годжо пытается сделать его крайним? Ещё и клацает по кнопкам не переставая и с каждой минутой всё более агрессивно, словно из раза в раз проигрывает и злится всё сильнее. Но Гето знает, как неоспоримый факт, что Годжо никогда не проигрывает ни в одну из имеющихся у него игр. Даже в новых он сразу улавливает суть, безупречно проходя все уровни.              – Да может хватит уже, блять? – Спустя полчаса Гето, не выдерживая, всё же недовольно выкрикивает, вскочив с места, и тут же получает по лицу прилетевшей подушкой.              – Иди ты нахер, а! – Годжо спрыгивает с койки и, наплевав на правила, чуть ли не вылетает из медпункта, оставляя Гето в одиночестве. Он, конечно, всё и всех понимает, но Годжо – почти никогда. На кой чёрт так злиться из-за того, что кто-то узнал небольшой постыдный секретик? Да и разве у них не один-один в этом плане?              Вскоре приходит врач. Видя одно пустое место, он вздыхает, осматривает ранения Гето, но ничего серьёзного не находит, поэтому отпускает на волю – дальше калечиться, как выразилась бы Иери – и просит передать Годжо всё же зайти. Гето неловко мнётся на месте, давая понять, что они снова поругались и его не послушают, из-за чего врач снова вздыхает, а он торопливо покидает медпункт и плетётся по коридору в сторону класса.               Надо бы уже начинать думать, что писать в объяснительной для Яги-сенсея, но мысли его постоянно возвращаются к Годжо и его резкой вспышке агрессии – такой же беспричинной, какие были привычны ему до того самого случая.              Неужели всё вернулось на круги своя? Гето – снова спокойный, как домашний покладистый пёсик, а Годжо – снова агрессивный, как дикий лесной зверь. Хотя в сущности всё как раз-таки наоборот. И даже если такой уклад давно привычен им, на сердце у Гето почему-то опять тревожно. В последнее время он вообще слишком часто тревожится, и всё из-за одного лишь Годжо, но ничего поделать не может. Для Гето тот определённо уже стал частью стаи, а её членов нужно оберегать, даже если они ведут себя, как истеричные и не желающие ничего объяснять суки. Ну или как кобели в разгар полового созревания и гормонального апокалипсиса. Разницы особо нет.              Когда Гето всё же заходит в класс, Годжо сидит за своей партой и бешено щёлкает ручкой, смотря в пустой листок, как на самое мерзкое в мире проклятие. Гето берёт со стола учителя такой же и быстро пишет в объяснительной то, что первое на ум взбредёт, после чего молча протягивает другу в качестве примера. И, возможно, примирительного жеста. Надо же с чего-то начинать решать недомолвки, а Годжо первым точно ничего не предпримет.               Голубые глаза с секунду пялятся исподлобья на Гето, после чего Годжо берёт его листок, мнёт и кидает в урну в самом конце класса. Пока же Гето пытается справиться с начинающим проявляться оскалом и первыми порывами устроить новую драку, он быстро калякает что-то в своей бумажке и оставляет её на столе Яги-сенсея, снова вылетая из класса, как пуля.              Смотря ему вслед, Гето тихо рычит, морщась и осознавая, что вот это – настоящий прежний Годжо. Наглый и поступающий, как последнее уёбище. Хотя Гето он таким нравился даже больше, а вот игнор – нет. Всё кроме этого было привычно и идеально, и если причина проблемы в раскрытии маленького секретика Годжо, то… единственное решение – закрыть гештальт. «Поговорить» ещё раз.              Продублировав выкинутую объяснительную, Гето, наплевав на всё, так и бежит в общежитие, направляясь к комнате Годжо и решительно намереваясь раз и навсегда разъяснить уже этот вопрос и, если нужно, ткнуть друга носом в его дерьмо, чтобы больше не вытворял такой херни. Чтобы уже успокоился и просто признал не очень приятный факт – он тащится, когда ему делают больно, да так, что может кончить без единого прикосновения.       

      ***

             Врывается к Годжо он без стука. Сразу закрывает дверь от греха подальше, поворачивает ключ до щелчка, переводит взгляд на ошарашенное лицо и подмечает угрожающий оскал и злость в глазах.              Гето застал его в самом разгаре переодевания, в форменных штанах и с расстёгнутой рубашкой на плечах. Понятное дело, Годжо был вне себя от злости и имел все права ругаться, но, едва открыв рот, чтобы обматерить нарушителя его личного пространства, он получает резкий и неожиданный толчок в грудь, выбивший воздух из лёгких, и отлетает спиной к стене.              Перед глазами всё с секунду плывёт. Тяжесть в груди, пустота в лёгких. Годжо ртом хватает воздух, инстинктивно, совершенно не думая о других проблемах, а именно – о приблизившемся Гето, схватившем его за горло и сжавшем до звёздочек перед глазами. Не дав и мига передохнуть или сориентироваться, его тут же бьют затылком о стену, прижимая к ней вплотную и накрывая жгучим ноздри, чересчур ярким запахом ментола, на каком-то подсознательном уровне проникающем в мозг и зажигающем все лампочки у надписи «Warning». Той самой, что пробуждает что-то ещё внутри, заставляя закатывать глаза и смаковать каждое ощущение, бегущее по нервным импульсам в мозг.              Хотелось бы довольно заурчать, но из груди Годжо разносится только грохочущий рык протеста. Его собственный запах входит в открытое противостояние с чужим, таким ненавистным и бесячим ещё с самого первого дня знакомства. Он скалится, показывая клыки, когти выпускает и уже тянется к шее напротив, чтобы ответить сторицей, но острая боль от когтей Гето, опасно вдавливаемых в кожу у самой сонной артерии, заставляет замереть.              – И как это… понимать? – Годжо со злостью выдавливает из себя хриплый вопрос вместе с последним воздухом. Зрение теряет чёткость, а ладони, что застыли в воздухе после бессловной угрозы, всё же неосознанно тянутся к запястью Гето, чтобы попытаться освободиться, но…              – Руки! – рявкает тот в приказном тоне, и они послушно опадают вдоль тела Годжо. Челюсть дрожит в тщетных попытках вдохнуть, в глазах – шок, недоверие, непонимание чужих поступков, из ног уходят все силы держаться. Сознание медленно улетает куда-то вдаль от физической оболочки.              Годжо искренне не понимает, что происходит. Не понимает, почему так резко и неожиданно к нему в комнату врываются, не понимает, зачем нападают и снова – чёрт возьми, снова! – доводят до состояния, из которого самостоятельно выбраться он не может. Он не понимает, каким образом его сегодняшние совершенно безобидные поступки так сильно разозлили Гето, что тот смотрит на него, словно действительно готов убить. Раньше Годжо делал вещи и похуже, но такой реакции никогда не было! Так какого чёрта?!              Когда он оказывается на грани того, чтобы потерять сознание, давление на глотку немного уменьшается, пропуская в лёгкие чуть-чуть воздуха. Годжо истошно, с хрипом хватается за него ртом, жадно глотает, сколько позволяет положение, понемногу приходя в себя и снова начиная видеть что-то кроме глухой, душащей его тьмы. Начиная видеть Гето и его пробирающий до костей взгляд в самую душу – цепкий, внимательный и холодный. Настолько, что по коже проносятся мурашки, а волоски на коже встают дыбом.               Годжо нисколько не боялся его, но не мог отрицать, что именно этот взгляд всегда цеплял его внимание и переворачивал все его внутренности, будоражил и интриговал. Когда у Гето такой взгляд, он серьёзен и не терпит никаких шуток или возражений, его требования обязательны для выполнения и не подлежат обжалованию.       – Сатору, – голос тихий, на грани шёпота, по-звериному утробный, окутывающий со всех сторон и берущий в плен обманчивой мелодичностью. – Давай честно? Если бы ты поговорил со мной тем утром… или если бы сделал это сегодня в медпункте или классе… мне бы не пришлось заставлять тебя говорить со мной сейчас, – уголки губ вздрагивают, словно Гето пытается удержаться от оскала. Словно ещё держа себя в руках, но уже близко к тому, чтобы отпустить.              Выражение на лице Годжо же застывает, становясь каменным и не выдающим ни одной эмоции. Выходит, дело не в оскорблениях, брошенной подушке, выкинутой объяснительной? Но он совсем не хочет снова говорить о том, что так сильно волнует Гето. Он не хочет поднимать этот вопрос! Не хочет! Почему нельзя просто забыть?!              – Скажи честно, почему ты избегаешь меня, Сатору? Боишься, что я расскажу кому-то? Стесняешься меня? Или я влияю на тебя и твои вкусы как-то не так? – Годжо молчит, поджимая губы и скрипя челюстью, протестующе рычит. Точно загнанный в угол зверь, совершенно не знающий, что делать и как выбираться из передряги.              – Я не изб… – Давление на шее усиливается, снова перекрывая воздух, Годжо хрипит, глазами бегает с руки, удерживающей его, на лицо друга, чувствуя как жжёт собственные глаза, когти врезаются в стену под ладонями, скребут, впиваются, перебрасывая агрессию с недоступного Гето на неодушевлённый предмет. Что ему делать? Что делать? Что. Делать. Гето его и правда придушит? – Хорш… я… да! Кха… хк…              Кислород снова поступает в лёгкие. Даже чуть больше, чем раньше – небольшая награда за честность. Шея уже саднит и тупо ноет, грозясь к следующему дню расцвести огромными синяками, пальцы – кровоточат, царапаясь и травмируясь о стену.              – И как же я влияю на тебя, что ты даже в одном помещении со мной находиться не можешь? – Годжо жмурится, губу закусывая, больше не в состоянии выносить этот допрос. То, как Гето говорит с ним сейчас – тихо, низко, тягуче и выпытывая всё, что ему нужно – это преступление против его выдержки. Со стыдом и ужасом он осознаёт, что штаны уже слишком тесные, а внизу живота тянет что-то сладостно приятное.               Вот он снова. Всё, как в тот раз. Как же сильно Годжо ненавидел себя за то, что возбуждался от таких позорных вещей…              – Не заставляй меня… произносить это. Ты сам видишь, – воздух резко становится тяжёлым и густым, запах ментола – въедается в лёгкие и давит снаружи и изнутри.               Годжо… сдаётся. Сдаётся, смиряясь с тем, что дрожит от желания и невозможности усилить давление на пах и от того, как хочется вжаться куда-нибудь, потереться обо что-то и довести себя до самого края. Или… чтобы кто-то другой надавил на него, взяв его удовольствие под свой контроль. Просто сделал с ним что-то, потому что сам он довести себя не может, просто не может, он пытался, правда пытался, но тот единственный вечер с Гето – его первый удачный раз.              – Суг… гру, пжалст… – голова кружится, Годжо почти что пьяный, он сходит с ума, теряя личность по кусочками. Хочется, хочется, как же сильно хочется, ещё и Гето смотрит на него так, сложно ждёт, когда он умолять начнёт! Ему не сложно, ему всё равно, ему просто нужно, он… – Сильн… Ещ… Д-дааакх!              Он получает то, что хочет. Пальцы снова впиваются в кожу, надавливая, но больше не царапая угрожающе когтями, скорее обнимая грубо и с нажимом. С силой, которой хоть отбавляй у Гето. Только у Гето. У Гето, единственного в этом мире, кому хватает смелости и наглости смотреть на него вот так, удерживать его вот так, пытать его вот так.              И вот так приближаться к его лицу своим, шептать унизительное «проси ещё», слушать его прерывистый скулёж и коленом давить прямо на промежность, выбивая мучительные, хриплые, урчащие стоны из лёгких, позабывших, как дышать. Годжо действительно нечем дышать. В глазах темно, но в мозгу – вспышки взрываются, оглушая, обжигая, он мысленно улетает куда-то в небо, одновременно и переставая чувствовать своё тело, и ощущая его настолько отчётливо, насколько только может человек.              Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Годжо уже на грани, его трясёт, нервные окончания клокочут, готовые сгореть и умоляющие лишь о последней искре, о спусковом крючке, о взрыве новой вселенной внутри его маленького тельца.              Годжо уже не видит этого физически, но знает – чувствует образ Гето, что жадно проведя языком по клыкам, вгрызается ему в плечо, прокусывая кожу и отправляя острую, жгучую боль по нейронам прямо в мозг, воспламеняя и снося все дамбы и защитные механизмы.              Из глотки вырывается несдержанный писк, и Годжо умирает. В один миг. Умирает и снова возрождается, охваченный огнём и тонущий в глубинных, неизведанных водах, когда Гето разжимает пальцы, и он оседает на пол, ошарашенный громкими ощущениями и мягким шёпотом у самого уха, что заставляет вздрагивать на каждом слоге.              – Дыши, дыши… Умница, – горячее дыхание касается и без того полыхающей кожи, Годжо послушно хватает ртом воздух, всё ещё видя вспышки перед глазами и пребывая где-то не здесь. Запах ментола остужает, заземляет, успокаивает нервы. Возвращает улетевшую душу обратно в тело.              Годжо поднимает взгляд на Гето. Моргает заторможено.              И понимает.              Вот он, Годжо Сатору. Обладатель техники шести глаз и бесконечности. Гордость своего клана. И он тащится по тому, что с ним только что сделал его лучший друг. Откровенно и бесстыдно тащится.       По невозможности двигаться. По давлению под пальцами. По острой боли от клыков. По силе.               По унижению и чувству запретности подобного акта.              – Ты как? – Улыбаясь, произносит Гето тем же мягким и сладким голосом, которым разговаривает с незнакомыми омегами на улице, что интересуются дорогой (и иногда номером телефона). Годжо смотрит на него тупо и стеклянно, а потом бьёт оплеухой со всей оставшейся силы.              – Ты, блять, сам как думаешь?! – По сути, он кричит, но вместо слов вылетает только хрип, болезненно скребущий по слуху. Так же болезненно, как и чувствует себя всё его тело сейчас.              А Гето чуть ли не хохочет. Ничего другого от Годжо он и не ожидал, хотя его невозможность говорить теперь – тот ещё сюрприз.              – А это я ещё не старался даже, – закончив смеяться, бросает Гето скорее в качестве своего оправдания. Но он ведь правда не сделал ничего из ряда вон выходящего. Даже если хотел.              – Иди к чёрту! – Снова душераздирающий хрип. Но голос становится чуть-чуть лучше с каждым словом, медленно возвращаясь. – Не старался? Ебать, спасибо! А если бы постарался, как бы я закончил?! Охуеть ты придумал.              Вопрос, конечно, риторический, но в голове Гето – омут с теми ещё чертями. Чертями, не брезгающими придумать и высказать самый безобразный и выходящий за границы дозволенного ответ.              – В первую очередь, я бы не дал тебе продыху, – начинает Гето спокойно, но с каждым словом его тембр опускается всё ниже, гипнотизируя. – После оргазма чувствительность особенно высокая, знаешь? Настолько, что удовольствие превращается в нестерпимую боль.              Последнее предложение – уже шёпот. Тихий, но отлично слышный затаившему дыхание Годжо, заинтригованному и готовому каждую буковку проглотить.              – Но не думаю, что ты бы выдержал, поэтому я бы смилостивился и не стал трогать там, однако…        Речь прерывается чересчур громким глотком со стороны слушателя. Гето отчётливо видит интерес, граничащий с испугом на лице Годжо и… чувствует азарт. Пойти ва-банк? Поставить всё с надеждой выиграть джек-пот, даже зная, что при проигрыше можно остаться ни с чем?       – Я натянул бы твои волосы на кулак и прижал лицо к своему паху, заставив отрабатывать то удовольствие, что ты получил. Засадил бы по самые гланды, чтобы дышать было нечем.              Годжо – округляет шокировано глаза и поднимает руку, намереваясь ударить. Но та так и остаётся в воздухе.              – Грубо и жёстко бы драл твой рот, до боли в челюсти. Дёргая за волосы, насаживая и стягивая со своего члена, выебал бы до потери сознания. До красного лица, до слёз и соплей, до невозможности соображать и думать о чём-либо кроме моего члена в твоём рту. Унизительно, не находишь?              Годжо снова сглатывает, поднятая рука дрожит. Как Гето и думал. Годжо не просто нравится боль, ему нравится, когда его унижают и делают то, что объективно никто слабее него не смог бы с ним сделать.              Поэтому и не бьёт сейчас. Поэтому всё ещё завороженно слушает, вероятно, во всех красках представляя описываемую сцену. Не идеальная ли возможность урвать не кусочек, а весь торт целиком? Гето придвигается ближе, бесстыдно наклоняется к самому уху Годжо и совсем рядом шепчет, опаляя горячим дыханием:              – А потом воспользовался бы и другой дыркой. На сухую растянул бы еле-еле, игнорируя любые мольбы остановиться. Твой альфий зад, должно быть, был бы настолько тугим, что пришлось бы очень долго мучить перед тем, как вставить. Это было бы чересчур больно даже для тебя, как думаешь?              Годжо хватает ртом воздух, наполняя лёгкие кислородом настолько резко, что его голова начинает кружиться. Руками он хватается за Гето, сжимает пальцами бицепсы, словно боясь отключиться. А у того окончательно сносит крышу, и предохранители лопаются.              – А когда я бы вставил, ты бы взвыл. Потому что по ощущениям это было бы не лучше, чем оказаться пронзённым чем-то… очень… большим… в очень не предназначенное для этого место. Я бы сжал твои бёдра до синяков, оставил море следов от укусов и засосов на шее, спине, груди. И даже на ляжках,  заднице. Везде бы пометил. Отшлёпал бы так, что след руки отпечатался на ягодицах и…              – ХВАТИТ. – Уже окончательно покрасневший, Годжо в панике выкрикивает, что есть силы, но хрипит даже сильнее, чем раньше – во рту совсем сухо. А Гето наблюдает за сменой слишком ярких эмоций на лице друга. Тут и ужас, и омерзение, и шок, и любопытство, и… жадность. Что за услада для глаз.              – Я же шучу, Сатору, – прищурившись, словно лис, Гето отстраняется и встаёт, поворачиваясь к двери. – Больше ничего из совершённого только что не повторится. Извини, я сорвался. Ты абсолютно прав, я тот ещё извращенец, – а потом только губами произносит «как и ты».              – Ст…! Сугуру, стой! – Скрежеща зубами, Годжо хватает его за рукав, через ткань впиваясь в запястье когтями. Впиваясь настолько сильно, чтобы тот ни за что не смог бы сбежать. По-честному, Годжо неимоверно сильно злился, потому что Гето прав, и он не понимал, как с этим мириться. – Я… Ты…! – Глаза бегают по всей комнате в поисках ответа, но никаких подсказок нигде никто заранее не спрятал.              – Что ты и я? – Вытягивая нужные слова, Гето откровенно упивается властью над рушащимся внутренним миром Годжо. Наслаждается, улыбаясь по-ублюдски и зная, что выглядит именно так. Зная, что Годжо видит его махинации, и не скрывая их.              – Иди ты нахер! Правда хочешь, чтобы я это сказал? Да пожалуйста: сделай всё то, что перечислил, мудила! Иначе загрызу, я клянусь тебе, Сугуру, будешь спать – загрызу обязательно.              Годжо рычит, испытывающе смотрит, желая ударить Гето хорошенечко за всё, что тот сделал и сказал. Но ещё больше ему хочется узнать, каково это… всё… прочувствовать на себе.              – С удовольствием. Но только при одном условии, Сатору, – Гето возвращается, наклоняется к Годжо, пальцами сдавливает его подбородок и к себе рывком притягивает. А потом у самых губ произносит своими, – ты больше не будешь меня игнорировать. Никогда.