нити

Никто из них двоих не знал, что им уготовано. Где-то там, в пальцах Норн переплелились их нити судеб, изменив их жизни окончательно и бесповоротно. Планировали они одно, а вышло другое — Джеспер должен был провести ненавистный год в ссылке в дрянном городишке на краю земли, а потом отбыть в родную гавань, в объятия камердинера и шелковых простыней. Клаус же, если чего-то и желал в этой жизни после смерти единственного близкого человека, то только лишь прожить уготованный ему срок, отмучаться и наконец отправиться вслед за Лидией, там, где он будет счастлив. Джеспер страдал от отвратительных условий, в которых он оказался не по своей воле, а Клаус страдал от жизни в принципе. Поперву Джеспер отказывался верить в происходящее, потом наступила стадия гнева, за ней — торга, после чего он погрузился в пучину отчаяния. Депрессовал он тихо, но истерично, как это было свойственно его натуре, изнеженной жизнью в большом городе под тёплым крылом у отца. Не столько Смиренсбург, скособоченный, нагроможденный, серый, насквозь провонявший рыбой, угнетал Джеспера, сколько отношение его полоумных жителей к нему, не ставящих его ни во что. Если у себя на родине Джеспер был отпрыском влиятельного владельца почтовой империи, то здесь он был хуже помойного пса. Даже у собак конура бывает лучше, чем его трухлявый курятник, по ошибке названный почтовым отделением. Клаус же, проводя месяцы и года в одиночестве среди глухого леса, отгородившись от суматохи города, медленно покрывался пылью. Депрессия подтачивала его постепенно, укрыла его траурной вуалью, в качестве которой Клаус носил темный капюшон, надвинутый по самые глаза. Неудивительно, что Джеспер так сильно испугался, когда впервые увидел его — огромного, широкоплечего, почти великана по сравнению с ним. Присовокупив к этому образу остро заточенный топор, Джеспер оклеймил его маньяком и позорно сбежал, даже не попытавшись наладить с загадочным отшельником контакт. Клаус лишь хмуро смотрел ему вслед, наблюдая, как стремительно исчезает в дали тощая фигурка незваного гостя в разваливающемся экипаже. Впрочем, Джеспер позже раскаялся, что был так груб с Клаусом в их первую встречу. Прежний Джеспер вряд ли бы вообще попытался приблизиться к молчаливому седому гиганту, скривил бы нос и был таков. Джеспер так и хотел сделать поначалу, но потом так завертелось, закружилось, что он сам не заметил, как перестал трястись рядом с Клаусом, а потом и вовсе подружился с ним. Оказалось, не только Джеспер изменился в характере рядом с Клаусом, но и сам Клаус. С каждой встречей, с каждым разом, проводя все больше времени в компании молодого почтальона, Клаус постепенно оттаивал. Говорил чуть больше слов, чем обычно, впервые улыбнулся с того момента, как… Взгляд, до этого подернутый словно поволокой, прояснился, а когда он наконец позволил себе от души посмеяться, вуаль скорби спала, отступила. Джеспер что-то… делал с ним, что, Клаус до конца понять так и не смог. Вот он жил в уединении, занимался нехитрым хозяйством, подкармливал птиц, и дни, похожие друг на друга, как две капли воды, тянулись медленно-медленно. А потом появляется Джеспер, нелепый, неловкий, шубутной, и весь его прежний уклад жизни летит в тартары. Внезапно его дом наполняется гамом детских голосов и топотом ног, светится изнутри, согретый смехом и теплом камина. Если Клаус когда-то и чувствовал что-то подобное, то только с Лидией. Было ли ему страшно, ощущал ли он стыд, вину за непредумышленное предательство своей былой любви? Остро он ощутил это, когда в порыве мало ясного сознания на мгновенье спутал Джеспера с той самой — в груди что-то сжалось, стоило ему войти в дом, ведомый гладко стелящимся поземком. Очертания смутной тени на подсвеченной теплой занавеске были тому виной, говорил потом себе Клаус. Но отчего-то он чувствовал, что, может, Лидия сама указала ему этот путь, ещё в начале, окружив нежным, но настойчивым вихрем Джеспера, тогда еще лишь незваного чужака, нарушившего его покой. Лидия хотела бы, чтобы Клаус был счастлив, и как-то так получилось, что счастливым его делал Джеспер. Джеспер и Клаус — их тандем сработался быстро и преобразил за небольшой промежуток времени целый островной городишко. Работа спорилась в их руках скоро, Клаус строгал, пилил, точил, Джеспер был в подмастерьях, стараясь научиться обращаться с деревом также ловко, но по большей части он занимался раскраской готовых игрушек. Однако лучше у него получалось лазить по дымоходам, что позволяла ему комплекция, благо, что Джеспер был худой, как спичка, пусть и с отъевшимся на полном довольствии брюшком, которое, впрочем, быстро сошло на нет после нескольких месяцев пребывания в Смиренсбурге. Общество Джеспера стало уже привычным — касание его плеча в тесном маленьком экипаже, где едва хватало место для них двоих, звучание его звонкого голоса, просто молчаливое, но уютное присутствие рядом, когда никому из них не надо было говорить. Что было бы, не появись Джеспер, не свалились, словно снег, Клаусу на голову? Что, если бы Клаус оттолкнул протянутую ему руку, не решившись на авантюру Джеспера? Так бы он и чах, ожидая, когда придет его время, а многочисленные игрушки покрывались бы вековой пылью в его доме, так и не исполнилось своего предназначения доставлять детям радость. Вместо этого же он смог привнести что-то хорошее в этот мир, маленький поступок, который изменил его жизнь. Клаус не знал, чувствовал ли Джеспер то же самое. Он знал, что Джеспер был благодарен ему, обретя в его лице друга и соратника. Клаус желал бы ему счастья, как желал бы любой человек тому, кого любит. И поэтому, он был рад, что Джеспер сошёлся с Альвой — так было правильно. По крайней мере, у Клауса все еще оставалась возможность быть рядом с ним и заниматься вместе любимым делом — его дом всегда был открыт для Джеспера, сколько бы ни прошло лет и зим.