thank you and merry christmas

— Эй! — закричал Кроули. — Эй! Ты! Крик потонул в смеси английского и немецкого, раздающейся со всех сторон, но окликнутый им мужчина на мгновение замедлил шаг, посмотрел по сторонам и, изменившись в лице, зашагал снова, но немного сменив траекторию. Так, чтобы даже близко не оказаться у защищенного от ветра уголка, который облюбовали на эту ночь Кроули и еще несколько человек с обеих сторон фронта, не проникшихся духом рождества. — Эй! Да постой ты! — мужчина, делая вид, что не слышит, ускорил шаг. Кроули, не переставая покрикивать «стой» и «я все равно тебя узнал», оттолкнулся от невысокой земляной насыпи и нырнул в толпу, как в море. У британца перед ним была фора, их уже разделяло несколько десятков человек и его светлый затылок, едва прикрытый форменной фуражкой, рисковал вот-вот совсем затеряться среди других таких же. На стороне Кроули была длина его ног, неудержимая решимость и немецкая грубость, позволявшая распихивать солдат острыми локтями и не тормозить для неловких извинений. Он догнал его, запыхавшись, на самой границе освещенного пространства, чуть в стороне от шумной толпы, бочек с разведенными огнями, позвякивающих о маленькие стаканчики фляжек и запахов костра и небогатых излишков съестного, пущенных по рукам. Окликать не стал, а просто протянул руку и тронул напряженное плечо. Британец вздрогнул, оглянулся, и если до этого момента у Кроули еще могли быть какие-то сомнения и готовность извиниться, то эти широко распахнутые голубые глаза и торчащие из-под фуражки белоснежные, белее сероватого местного снега завитки кудрей над круглым лбом он узнал бы и мертвым. — Это ты! — повторил он ликующе. Британец поспешно отвел взгляд и принялся тереть ладонью тыльную сторону шеи над шарфом. — Простите, я не понимаю... — Это ты, — легко повторил Кроули на английском. — Так ведь? — Нет, — немедленно выдал себя британец и покраснел пятнами на скулах. — Точнее, я не понимаю, о чем вы... Вы обознались! — Наши медики были без ума от твоей работы, — Кроули удовлетворенно похлопал бедолагу по плечу. — Хвалили меня за, эээ, — он пощелкал пальцами, подбирая слово на английском, — твердость сознания и смекалку. И потом всех заставляли перепроходить курсы первой помощи, показывая как пример. Однажды вы будете истекать кровью на поле боя, и от того, сможете ли вы вспомнить, как наложить жгут, будет зависеть, истечете ли до смерти. Я пытался, — он важно поднял палец к небу, заставляя британца бросить на него короткий пристыженный взгляд, — объяснить, что дело было не моих рук, но, видишь ли... ты не представился, — этим же пальцем он потыкал его в грудь. — И никто не смог найти похожего по описанию медика, так что твое явление списали на галлюцинацию, порожденную обескровленным мозгом. Описание, данное Кроули, было чрезвычайно четким в его понимании и расплывчатым для всех остальных. Кукольно красивый круглолицый блондин с самыми розовыми губами и самыми голубыми глазами, самыми теплыми, чуткими руками и самым успокаивающим мягким голосом: потерпи немного, скоро будет лучше, извини, я не могу остаться, тебя обязательно кто-нибудь найдет. Это потом, когда Кроули смог складывать вместе больше чем два слова подряд; до того он только повторял, что к нему спустился ангел и у него был нимб, шокируя себя не меньше, чем остальных, потому что большего безбожника, чем профессор Кроули, в отряде было не найти. Единственным блондином в обозримой местности был Хастур, и вместо нежнейшей шапки белых кудрей у него был торчащий во все стороны пук соломы на голове, и он пах навозом в свои лучшие дни и помойкой в худшие, и если бы он нашел Кроули с разорванной артерией валяющимся на поле боя, он бы плюнул ему в лицо и перешагнул, а не снимал торопливо ремни и рвал толстую ткань шинели, чтобы перекрыть ток драгоценной крови. Кроули посоветовали оставаться ученым до конца и признать, что у невозможных событий должно быть естественное объяснение. Галлюцинация была более правдоподобной версией, чем ангелы; но ангелы были более правдоподобными, чем предположение, что какой-то британец уделил ему время, когда свои раненые ожидали транспортировки с поля боя, так что эту версию он придержал при себе. Не надо было давать командованию повод усомниться в том, что он видит врага как полагается, то есть как единую серую массу пушечного мяса. — Это был ты, — повторил он тише и мягче. Он совершенно не планировал эту встречу, не заготовил даже простенького «спасибо, что ли», потому что какое «спасибо» может передать гамму эмоций, которую испытывает человек, оглушенный взрывом, но даже в такой момент к своему большому сожалению хладнокровно рациональный, когда приходит к выводу, что его «долго и счастливо» только что сократилось до считанных минут, когда уже чувствует распространяющийся по телу холод и видит, как серое небо над ним вертится в последнем головокружении, когда жалеет безумно о том, что умрет вот так, ни рыба ни мясо, в серых сумерках, не посмотрев последний раз на звезды — и вдруг слышит совсем рядом хруст палых листьев, на которые кто-то торопливо опускается коленями, и взволнованное, на немецком но с сильным акцентом дорогой мой, как вас угораздило? (стоило уже в тот момент понять, что явление было британцем по происхождению, потому что, ну) К счастью, в этот момент ветер бросил им в лица пригоршню колючего снега, и этого было достаточно, чтобы Кроули вздрогнул, отряхнулся и потащил британца за собой к ближайшему укрытию от ветра. Отпускать он его не планировал, а британец, однажды пойманный, уже не пытался дать деру. — Ну, рассказывай, — потребовал Кроули благодушно, когда они оказались под прикрытием от ветра хотя бы с двух сторон. Британец посмотрел на него растерянно, и Кроули развил мысль: — Чего убегал-то? — Я не убегал, — оскорбился британец. — Я... искал место, чтобы покурить. — М-хм. — В тишине. — Конечно, — кивнул Кроули. — Кури, пожалуйста. Ожидаемо, британец достал сигарету, но этим ограничился, вращая ее в побелевших пальцах. — Если вам так интересно, я не хотел, чтобы нас видели вместе. — сказал он после паузы. Кроули оскорбленно прижал ладони к груди, на что британец сердито выдохнул через нос. — Это выглядело бы не очень хорошо, если бы кто-то из моих сослуживцев увидел, как я братаюсь с немцами, как будто мы хорошие приятели. Последовали бы вопросы, на которые я предпочел бы не отвечать. — О, да ладно. Кто откажется лишний раз похвастаться героизмом на поле боя? — британец упрямо помотал головой. — Тебе бы еще лишнюю звезду дали. Нет? Странный ты человек... Это был подходящий момент, чтобы сказать «ну, хотя бы я могу тебя поблагодарить», но язык, как назло, прилип к небу. Благодарность! Пара пустых слов. Даже если сказать их на всех языках мира, что это изменит? Разве в одно «спасибо» влезет вся научная карьера, вставшая на паузу с началом треклятой войны? Посчитанные, но еще не внесенные в справочники звезды, и формулы, объясняющие их взаимодействие друг с другом? Будущее астрономии, которое могло бы не случиться никогда, если бы один неудачливый немец истек кровью на поле боя в первый год войны? Кому вообще, кроме него и еще десятка астрофизиков по всему свету может быть интересна судьба этих звезд? Может быть, британец бы еще пожалел, что спас кого-то настолько незначительного — без ждущих домой жены с детками или что там может разжалобить черствое британское сердце. Его ждут цветы в горшках! Тоже своего рода невинные создания, нет? После затянувшегося молчания Кроули нырнул во внутренний карман и достал коробок спичек. Подпалил одну, прикрывая от ветра, и британец, поняв приглашение без слов, склонился к огоньку. От пальцев Кроули его губы отдаляло чуть больше, чем расстояние одной сигареты, и эта мысль упала на задворки сознания тяжестью, на которой было надписано, что они не будут тратить на это время сейчас, но когда-нибудь позже, глубокой ночью, они это еще обдумают. — Спасибо, — шепнул британец, не доставая сигарету изо рта. — Если хотите... — Не курю, — Кроули коротко мотнул головой. Британец тяжело вздохнул. — Я тоже не курил... я знаю, это вредно, но здесь совершенно нет возможностей для других... — Кроули не понял следующее слово и приподнял брови, и британец, подумав, заменил аккуратно: — дурных привычек? — Маленькие радости жизни, — понимающе кивнул Кроули. Британец слабо улыбнулся. — Можно и так сказать. Потом он затянулся — деликатно отвернувшись, чтобы пускать дым по ветру, а не Кроули в глаза, и тем самым дав ему замечательный обзор на его красивое, подсвеченное слабым лунным светом и отблесками костров лицо, вытянутую шею с мягким кусочком кожи над слоем теплой ткани, пальцы, обхватившие сигарету. Он прикрыл глаза, когда выдыхал струйку дыма — Кроули прошелся взглядом по округлым чертам, остановился на бледных губах и задержался, пока британец не блеснул любопытным глазом из-под ресниц, присыпанных звездочками снежинок. — Так... — Кроули кашлянул, торопливо отводя взгляд и пытаясь вспомнить, о чем они говорили. — Часто ты спасаешь незнакомых солдат вражеской стороны на поле боя, или... — и этих слов хватило, чтобы его собеседник за долю секунды растерял свое покойное величие, залился краской до самой шеи и закашлялся дымом. Кроули только и мог распахнуть рот. Он рассчитывал, что сейчас ввернет ненавзячиво-насмешливое «или только самых красивых», «или это я такой особенный», в общем, что-то, намекающее, что он открыт как минимум для флирта; но. — Хочешь сказать, ты часто спасаешь солдат вражеской стороны? — британец торопливо замотал головой, но было поздно — Кроули расхохотался так, что потерял опору и сполз с груды припорошенных снегом мешков на землю. — Ты серьезно! Ты... черт возьми, ты... — Это не так! — вскинул руки британец. — Неправда! Это было всего пару раз, и я прошу тебя, не надо об этом так громко, у меня уже были большие проблемы с начальством... — О, ты просто не хотел, чтобы нас видели вместе! — между приступами смеха выдавил Кроули. — Просто потому что я немец! Совсем не потому что у тебя есть дурная, неизлечимая привычка подбирать на поле боя кого попало! — Перестань! — Ты тащишь их в ваш лагерь, как котят с улицы? «Господин офицер, посмотрите какой хорошенький, давайте его оставим»? — Нет! — вскрикнул британец, весь малиновый и к тому же раздавивший несчастную сигарету в пальцах. — Я просто... это ничего не значило, и потеря пары лишних повязок не такая большая проблема, но нет, мне было категорически запрещено... это роняет боевой дух или что-то в этом роде... боевой дух! Почему боевой дух не роняет то, что на поле боя валяются вчерашние дети? Им было-то лет по семнадцать! У меня практиканты старше... — он замолчал, закрыв лицо ладонью, и Кроули тоже перевел дух, закрокинул голову затылком на мешки и утер смерзшиеся в маленькие ледышки слезы на глазах. Должно было быть обидно узнать, что это не его неземная красота и притягательность толкнула британского доктора на путь неповиновения, но парадоксальным образом так стало только лучше. Кроули не пил с самого начала вечера, и весь алкоголь уже порядком выветрился, но внутри разлилось тепло, как от глотка хорошего виски, и необъяснимая нежность. «Спасибо», сказал бы он, если бы его организм не отторгал это слово, как гадкого паразита; спасибо от лица каждого из, и отдельное спасибо за это чувство — что есть «мы», и есть «они», и не в том смысле, в котором хотелось бы нашему начальству. — Эй, — позвал он снова. Британец не убрал руку от лица, но посмотрел через раздвинутые пальцы. — Хрень какая-то эта война, а? — британец вздохнул вместо ответа. — Я лично вообще не хотел здесь находиться. — А кто хотел? — резонно заметил британец. Кроули помотал головой. — Никто не хотел. Но я вообще думал, что меня это не коснется. Сидел себе тихо со своим телескопом, а потом р-раз и научные сотрудники больше не являются исключением... — британец сочувственно поморщился, даже если часть слов Кроули сказал на немецком, не вспомнив перевод: достаточно было эмоции. — А ты... — Я медик, — коротко ответил британец. Настала очередь Кроули понимающе вздыхать. Они оба были здесь против своей воли; и, если обернуться назад, на шумное веселье за их спинами, можно было предположить, что каждый там ответил бы на вопрос примерно так же. — А я ведь слышал тебя. — М? — Когда началось пение, — Кроули запрокинул голову сильнее, чтобы видеть перевернутое лицо британца, который снова смущенно прятал взгляд. — Сначала был один голос, и я как раз заканчивал вечерний обход и подумал «о, Боже мой, и правда ведь канун Рождества», и потом подумал «о, какой красивый голос, не помню такого ни у кого из наших», и потом пение оборвалось... — Да-а, — протянул Кроули. — Это был момент, когда меня ударили локтем под ребра... — Как грубо! — И не говори! За такой пустяк, как «выдача нашего расположения противнику дурацкой песенкой», — ухмыльнулся Кроули. Не то чтобы он не был согласен с теми, кто пытался его заткнуть, это действительно было практически суицидальным проявлением скуки и фрустрации, но к тому моменту, как замолчал он, песню подхватили дальше, уже на несколько голосов, а еще через пару минут стали отвечать с британской стороны — «тихая ночь» была вещью универсальной и понятной всем. — Получается, это все происходит только благодаря тебе, — британец кивнул в сторону смешанной веселой группы отмечающих. Кроули закатил глаза, но британца это не остановило от вздоха такого сладкого, что почти влюбленного: — Магия Рождества... — Магия пунша с подлитым виски и отмороженных в окопах задниц, — фыркнул Кроули, ерзая на той самой промерзшей земле в некотором дискомфорте, который не имел ничего общего с холодом, потому что от смущения ему было скорее жарко. — Не то чтобы я это планировал! Просто хотел побесить товарищей... — Однако же, какие бы намерения ты ни имел, получилось то, что получилось! — британец улыбнулся, широко и искренне, оставив Кроули с приоткрытым ртом и оглушенным звоном в голове от силы этого сияния, и указал на две армии, перемешавшиеся на нейтральной территории так, что не осталось ни «наших», ни «ваших». — Кто знает, может, завтра вся война будет прекращена только от того, что ты решил спеть рождественский гимн! — А может, каждый солдатик, которому ты не дал умереть на поле боя, убьет по десять ваших. Благими намерениями, ангел, — Кроули еще не договорил последние слова, когда понял, что зря поднял эту тему, и хотел было прикусить язык — потому что вряд ли это было что-то, что еще не сказало высокое армейское начальство британской стороны, когда стыдило его спасителя, и хотя ему лично казалось безумием и глупостью подставляться ради тех, кто, действительно, завтра может в него стрелять, ему парадоксально не хотелось, чтобы ангел подумал, что он считает его дураком. Безумцем, да! Но не идиотом. Тень действительно промелькнула по лицу британца, и он поджал губы, закусил и пожевал нижнюю, и потом посмотрел на Кроули, но как-то странно, прямо, но не хмуро, а скорее озадаченно. — Как ты меня назвал? А, черт. Пришло время импровизации. — Ангел? — повторил Кроули самым спокойным и вежливо заинтересованным тоном. — Что-то не так? Вы там, у вас, не называете товарищей ангелами? — О. Я полагаю... — британец перестал хмуриться подозрительно и нахмурился смущенно. — У нас обычно говорят что-то... менее... нежное. — Разумеется. Британия, страна, в которой быть нежным до брака запрещено законом, — покивал Кроули, и ангел снова трогательно вспыхнул. — Смею напомнить, что мы даже не товарищи! — Смею напомнить, что я бы звал тебя по имени, если бы ты представился, — парировал Кроули. — Ты тоже не назвался, — указал ангел, как Кроули был готов поспорить, уже из чистой вредности. — О, я отказываюсь называть свое имя. Не хочу войти в историю как «тот парень, который остановил войну верой в Рождество и силу дружбы». Меня увековечат только мои научные открытия, — он важно выпятил грудь, британец беззвучно рассмеялся, и Кроули быстро решил, что был бы совсем не против войти в историю за это. Да и черт бы с ним; он по-собачьи засучил ногами в снегу, пытаясь найти опору и подняться, отряхнулся от налипшего снега и протянул спасителю руку. — Кроули. — Просто Кроули? — Тебе еще дать первое и второе имя, звание и домашний адрес? — хмыкнул Кроули. — Было бы неплохо, — британец улыбнулся, крепко сжимая его ладонь в своей, и даже через вязаные митенки можно было почувствовать, какие у него теплые руки. — Просто фамилия не очень немецкая. — У моей семьи долгая интересная история, — Кроули завлекающе сверкнул острым верхним зубом в широкой ухмылке. Это был еще один крючок-намек: скажи, что ты заинтригован, и я предложу встретиться при случае и обсудить, и мы обменяемся адресами, и... Дальше он пока не придумал. Это работало с коллегами на научных конференциях, не с представителями стороны противника в зоне боевых действий. «Встретимся, когда кончится война»? Очень уж амбициозно, но Кроули готов был рискнуть... И в этот момент ангел ахнул и отпустил его ладонь. — Как я мог забыть! — он захлопал себя по карманам, и через пару мгновений достал что-то небольшое, теряющееся в его ладони. Кроули воспользовался моментом, чтобы склониться ближе к широком плечу; удивительное дело, из шинели были пошиты из практически одного и того же материала, но шинель ангела на вид была мягче, теплее и вызывала желание потереться щекой. — Что? — Вот! С Рождеством и наилучшими пожеланиями, — сияющий британец вложил что-то в его послушно сложенные лодочкой ладони. Кроули присмотрелся и невольно ахнул над маленькой звездочкой, свернутой из бумаги. — Это что? — переспросил он глупо. — Это... о, только не смейся, это маленький подарок. Когда стал понятно, что мы будем отмечать, прямо здесь, я подумал, что было бы мило подарить что-то... на память... но у нс такие ограниченные ресурсы... поэтому я сделал звездочки из бумаги — у вас такие делают? — Кроули заторможено кивнул; у них определенно такие делали, но он не помнил никого старше лет эдак восьми, кто развлекался бы, складывая фигурки из бумаги. Ангел, приободренный его ответом, сцепил в замок пальцы и легонько поерзал на месте. — Я свернул около ста пятидесяти штук, и уже раздал почти все! Хорошо, что осталась хотя бы одна и я не оставил тебя без подарка. Там внутри пожелание и напутственные слова из Библии, — закончил он удовлетворенно, и Кроули невольно издал неприличный звук, пытаясь сдержать смешок. — Не хочешь развернуть и прочитать? — Нет, — Кроули покачал головой. Он не стал говорить, что строчки из Библии — это последнее, что может его интересовать, и хотя ему действительно было интересно, что за пожелание ему могло попасться от ангела (наверняка что-то такое доброе, что зубы заболят от сладости), ломать звездочку было просто жалко. Сто пятьдесят звезд... сколько это страниц стандартной записной книжки? Вряд ли высокое начальство выдало ему стопку бумаги на доброе дело. — Посмотрю как-нибудь потом. Эй! — пришел его черед хлопать себя по карманам. — Погоди-ка! Британец посмотрел заинтересованно и даже затаил дыхание. Кроули с выразительностью фокусника, достающего кролика из шляпы, вынул из внутреннего кармана свою записную книжку и пролистал страницы. Где-то на середине, где заканчивались его торопливые, нацарапанные кое-как ежедневные заметки повседневной жизни ученого, с которым изредка случались озарения и много чаще — научные советы, сроки сдачи грантов и обязательная педнагрузка в университете, сменялись еще более редкими и грязными мыслями из жизни военной, лежал он: аккуратно сдавленный между страницами цветок орхидеи. Первый, который капризная девочка дала незадолго до того, как его призвали, и, о, как он с ней намучился, сколько перепробовал подкормок и как носил ее из одного угла в другой, выбирая место, в которое попадет оптимальное количество света. Он просил соседку поливать цветы, пока его нет, но очень сомневался, что ей есть дело до длинного списка указаний, которые он оставил в какой-то безумной надежде вместе с ключами; вряд ли орхидея доживет до его возвращения, и этот крошечный гербарий был его единственным напоминанием о той маленькой, мирной победе. Этот гербарий он аккуратно отлепил от страницы двумя пальцами и передал британцу, прикрывая хрупкий, полупрозрачный сухой цветок от ветра. Ангел принял его, не дыша, еще более бережно. — Вот. Не говори потом, что неблагодарные немцы оставили тебя без подарка, — буркнул Кроули. — Это цветок, — ахнул британец. — Цветок! — Я заметил, — пробормотал Кроули, желая провалиться под землю. — Боже мой, какая красота... откуда он у тебя? — Кроули невнятно пожал плечами. — Тебе не жалко его отдавать? — М-хм, — он невнятно дернул плечами и повторил с нажимом: — Это подарок. — У вас часто дарят цветы товарищам? — поинтересовался британец, заставив Кроули на мгновение вскинуть на него острый взгляд, но ангел казался совершенно невинным. Это было оно? Намек, которого Кроули ждал весь их разговор? Пока он раздумывал над этим, ангел посерьезнел и сказал весомо и даже торжественно: — Я обещаю, я буду хранить его со всей осторожностью. Он залез в карман, и Кроули был готов поставить деньги, что он сейчас достанет карманную Библию, но, нет — это оказалась маленькая книжечка, судя по расположению слов на странице — сборник стихов, но ничего больше разобрать не смог, ни название, ни автора. Жаль. Не то чтобы он был ценителем художественной литературы, но хотелось бы знать, что, по мнению ангела, стоило того, чтобы носить в кармане у сердца ради возможности перечитать в окопе; и какой конкретно стих теперь был отмечен его скромным подарком. Может быть, стоило спросить. Он бы даже согласился послушать чтение стихов вслух, хотя и ненавидел это занятие в школе всей душой. Может быть, ангел бы даже захотел в ответ послушать про его звезды. Да, ночь плавно перетекала в раннее утро, но до рассвета было еще полно времени, и, кто знает, может, ангел был прав, и уже к обеду им пришлют официальное заявление о том, что войну в таких условиях продолжать невозможно и все расходятся по домам. Глупая надежда; но что-то в ангеле рядом заставляло думать про такие глупости... Свист и смех со стороны костров отвлекли их обоих. Ангел обернулся, встрепенувшись, поймав светлым вихром далекий отблеск; он был похож на добрую, но очень серьезную сторожевую собаку, и, как у той собаки, долг для него был превыше всего. Кроули сунул руки в карманы шинели, нахохлился заранее — Судя по звукам, я бы предположил, что там играют в футбол, — прокомментировал ангел, прислушавшись, и с искренним сожалением в голосе и виноватой улыбкой кивнул в указанном направлении: — Я пойду... — Не думал, что ты любитель спорта. — Боже, нет, — рассмеялся ангел. — Все, что я знаю про футбол — что в него играют мячом, и что вся страна сходит по нему с ума. Если игра будет достаточно серьезной, у нас будет второе поле боя. И пострадавшие. А я все-таки медик... Все хорошие вещи заканчиваются, рано или поздно. Кроули пожалел, что не курит — был бы повод просить задержаться, хотя бы на сигарету; но он только кивнул, и британец отступил в сторону света, уже немного теряясь в пушистых хлопьях снега. — Еще увидимся? — почему-то в этот момент Кроули зацепило, что это было не утверждение — британец как будто спрашивал его, искренне беспокоясь об ответе, и это отличало эту фразу от обычного вежливого прощания. Придавало весомость. Давало иллюзорное чувство контроля. — Увидимся! Только давай уже не здесь! — с этого расстояния он еще мог рассмотреть, как на его слова британец ответил еще одной сиятельной улыбкой. — Где-нибудь за ужином? В хорошем ресторане? В Ритц! Каких же ты кровей, если предлагаешь встречаться в Ритц, панически подумал Кроули, зная про Ритц только то, что там обедали весь высший эшелон министерства внешней политики Германии вплоть до самого объявления войны. Это был даже не вопрос денег (влюбляясь, он был способен на удивительную предприимчивость) — просто он чувствовал, как разрастаются белые пятна, из которых складывается расплывчатый портрет... — Ты так и не представился, — крикнул он вместо ответа. — Если не скажешь, как тебя зовут, я буду и дальше называть тебя ангелом! — Ты достаточно близок к правде, чтобы это было смешно! — отозвался британец со смехом, и на какое-то мгновение Кроули, материалист до мозга костей, суеверно задумался, не может ли это действительно быть правдой. Чудесное спасение, еще более чудесное перемирие, сияющий нимб из кудрей над красивым улыбчивым лицом, если бы это была библейская история, он бы поручился, что это и был ангел-хранитель, и он не увидит его больше никогда. — Береги себя! С Рождеством! — донесло с ветром и пригоршней снежинок, и Кроули встрепенулся и запоздало отозвался: — Ага! — и, увязая словами в глухой снежной пелене: — Спасибо! Тебя тоже!