Наёмник

***

      Поворот ключа в замочной скважине — знакомая темнота прихожей встречает запахом лавандового саше и мнимой безопасности. Щелчок сигнализации. Хёнджин скидывает с себя куртку, Феликс клацает выключателем; тёплый жёлтый заполняет тесноту пространства. Ситуацию это не проясняет: корпоративный цвет наёмников — чёрный. Водолазка на левом боку вспорота, но крови на ней не видно.       Хван молча разувается и проходит в ванную. Ёнбок — хвостом за ним, не позволяя захлопнуть перед собственным носом дверь. Мученический, почти обречённый, вздох, и дверь перед ним открывают в демонстративном приглашающем жесте.       Смирился бы уже, чего выёбывается.       В машине они так и не поговорили, не считая сухого Спасибо, что спас и ответного Угу, которое больше набор нечленораздельных звуков, чем слово. А сейчас… как-то не до разговоров: Хёнджин стягивает водолазку и спешно отворачивается. Поздняк метаться! Окровавленная бочина семафорит сигнальным фонарём маяка в тесной белизне ванной комнаты, и Феликс не сдерживается.       — Ты псих! На кой хер было соваться под нож?!       Слова изо рта вылетают с той же скоростью, что бинты и пластины пилюль из пластикового ящичка — да уж, не думал Ёнбок, что аптечка понадобится им так скоро. Хван не обращает внимания, роется в содержимом, выуживает нечто, больше напоминающее по форме предмет канцелярии, чем что-то из области первой помощи.       Откуда у них вообще взялся медицинский степлер?       — Если бы я тебя сейчас зашивал, шуму было бы больше.       Хёнджин опирается бёдрами о край раковины, крутит краны. Смачивает марлю и трёт подсохшую бурыми разводами вокруг раны кровь. Снова мочит. Трёт.       Трёт-трёт-трёт…       Вода уносит в сток разбавленный терракотовый с примесью чужого геройства. Феликс стискивает зубы до скрипа — злится. Отвесить бы подзатыльник за самовольство, но вместо этого он снимает пиджак, расслабляет узел галстука и закатывает рукава на рубашке.       — В следующий раз, если захочешь помереть, то ты только скажи, я тебе организую.       Спиртовой раствор щиплет ладони. Хван смотрит исподлобья насмешливым силёнок-то-хватит взглядом. Улыбка — не облачённая в слова благодарность. За то, что вертится под боком. За то, что прячет тревогу под слоем показушной сердитости. Вслух же, как всегда, совсем другое:       — Антисептик. Пожалуйста.       Надо было поступать в мед. Феликс откупоривает пузырёк и льёт на чистую марлевую повязку. Уже почти привычный запах щекочет ноздри. Пальцы немного подрагивают, когда он наблюдает, как Хёнджин, плотно сомкнув челюсти, обрабатывает кожу вокруг глубокого пореза. Подбирается всё ближе, прижимая марлю почти вплотную к ране.       Останется шрам.       Ещё один.       — У нас есть водка?       Ход беседы ускользает, как пол из-под слабеющих ног. Феликс не впечатлительный, но вид Хвана, заливающего хлоргексидином вспоротую бочину и шипящего сквозь зубы — это, кажется, его личный максимум. По крайней мере, на сегодня.       — Есть виски.       — Выпей. Сделай пару глотков, я пока подожду. Мне понадобится твоя помощь.

***

      Виски абсолютно точно был не лишним. Даже на пустой желудок. Потому что, когда Ёнбок возвращается в ванную, Хёнджин уже вертит в руках ту приблуду, явно спизженную из чьего-то офиса, а не купленную в аптеке, и цвет его лица стремится перегнать своей белизной кафельную плитку на стенах.       — Обработай руки и придержи вот тут.       Вот тут — это, если что для непонятливых, рассечённая лезвием клинка кожа. Феликс звучно сглатывает подступающий к горлу ком и безоговорочно исполняет ровно то, что велено — осторожно сжимает края раны. По части подлатать себя у Хёнджина явная фора, поэтому остаётся только слушаться и молча ассистировать. И при этом очень сильно постараться не блевануть себе под ноги, пока Хван набирает побольше воздуха в лёгкие и пристраивает степлер к рваным краям — примеряется.       Щёлк       Ёнбока передёргивает. Пальцы крепче впиваются в мякоть тканей. Хёнджин сипло выдыхает.       — Тш-ш-ш. Расслабься, всё хорошо.       Это Хван его так успокаивает? Феликс спокоен. Ну, почти… Он просто впервые видит, как кто-то с таким блаженным похуизмом на лице сам себя штопает. Спасибо прогрессу за изобретение чудо-техники, потому что вид иглы и ниток Ёнбок бы точно не пережил. Хотя он больше, чем уверен, что этот несостоявшийся камикадзе и таким способом мог бы себя «отремонтировать». С него станется!       Щёлк       Скоба фиксирует кожу у противоположного конца пореза. Хёнджин шипит Пальцы!, и Феликс едва успевает убрать руки, когда разносится третий, последний щелчок, сшивающий эти лоскуты ровно посередине.       — Видишь, тут делов-то…       Его это будто даже забавляет. Хван споласкивает руки, вытирает насухо полотенцем, пока Ёнбок суетится рядом, закидывая содержимое обратно в аптечку. Ему бы хоть как-то этот тремор в руках унять, и будет всё вообще заебись!       Хёнджин подцепляет откуда-то с самого дна ящичка упаковку с пластырем. Пара полосок фиксируют поверх только что прооперированного ранения защитную повязку. Лишний мусор летит в ведро у раковины, а Хван демонстрирует итог их совместной работы. Смотрит прямо в глаза, и в мягкость его взгляда можно как в плед зимой укутаться.       — Ну, вот! И совсем не больно.       Храбрится. Балбес.       Вместо ответа Феликс бережно касается кончиками пальцев пластыря, обводит вокруг. Хёнджин не шевелится. Едва ли дышит. Позволяет чужим подушечкам аккуратно подниматься выше, чисто в ознакомительных целях врёт себе Ёнбок и непроизвольно дёргает кадыком — сглатывает, очерчивая старые белёсые рубцы. Кривые, рваные, некрасиво сросшиеся — как и вся сущность их обладателя. Но Феликсу нравится.       Пальцы с нескрываемой дрожью пробираются вверх через высеченную на теле историю чужой жизни, спотыкаются о стрелы ключиц. Ёнбок обмирает. Внутри вибрирует желание, необъяснимое и сильное настолько, что становится страшно. Хван не помогает — молчит, только дышит всё глубже. Шумно тянет носом воздух и тихонько выдыхает через приоткрытые губы. Феликс переминается с носков на пятки и обратно. Смелости — кот наплакал. Но он всё же решается.       Крошечный шаг навстречу собственной бездне, и зрачки стыдливо прячутся в межключичной впадине. Ладони прижаты к литым грудным; под правой громыхает огромное сердце. Хёнджин горячий и живой. И так близко, что голову затягивает дурманом его запаха: соль пота, отголосок общего геля для душа и уже ставший неотъемлемой частью их быта антисептик. Феликс вдыхает полной грудью и ставит всё на зеро.       Приподнимается совсем немного, заглядывает в глаза — у Хвана во взгляде осознанности хуй да нихуя, одна сплошная чернь непонимания. Ещё немного. Прикрыть веки, чтоб не так страшно. Под губами мягкость чужих и еле слышный вопрос на выдохе:       — Что ты делаешь?       Глупый!       Глупый-глупый-глупый!       Ёнбок отстраняется. Обернуть всё в шутку или разреветься? Выбор невелик.       — А на что это похоже?       — На попытку отблагодарить.       Пальцы скребут бархат кожи. Как же хочется его стукнуть!       — Если бы я хотел отблагодарить, я бы сказал «Спасибо». Но я уже сказал это. В машине. Сейчас…       Голос скатывается в едва различимый, почти интимный шёпот. Гласные дребезжат волнением:       — …я хочу тебя поцеловать. Можно?       …а Хёнджин продолжает стоять истукан-истуканом!       — Минхо запретил мне прикасаться к тебе.       Последняя линия обороны. Как хитро, но Феликс хитрее: он прижимается вплотную, чувствует, как за ширинкой брюк напрягается чужой член. Метафорический бастион падает ниц под неправомерным натиском. Ты проиграл, Хван Хёнджин! Ты проиграл и выиграл, даже если пока не понимаешь этого.       Ёнбок облизывает пересохшие губы и смотрит в глаза Хвана, в них — вызов, дерзость, мольба… О чём ты молишь? О пощаде или продолжении?       — Тогда тебе лучше держать свои руки при себе. Мне мой брат ничего не запрещал.       Столкновение губ — взрыв вселенной. Огромные ладони обхватывают талию Феликса, мнут рубашку, притягивают ближе. Ещё ближе. Хёнджин отвечает. Целует жадно, требовательно. Голодно. Под веками всполохи зарниц, в голове песчаная буря. За рёбрами — контрастный штиль и одно единственное ощущение: дома.

***

      Феликс честно не помнит, как они добрались до спальни. Кажется, он уже вообще не соображает. В какой-то момент кафель из-под пяток просто исчез, будто перестал существовать, а тело… ох чёрт, Хван так близко. Его кожа под пальцами — кипяток, но Феликс не боится обжечься. Даже если до волдырей — плевать! Под подушечками гладкость плеч сменяется рябью свежих ожогов, и в этом моменте хочется остаться навечно. Замуровать себя среди коридоров съёмной квартиры в жопе географии, лишь бы Хёнджин продолжал сжимать его крепко-крепко. Лишь бы мурлыкал в череде поцелуев какую-то ересь про можно-нельзя и что-то там ещё на «избегающем».       Не принципиально, о чём он бормочет, когда его горячий язык выписывает каллиграфию неведомых им обоим иероглифов на феликсовой шее, а пальцы впиваются в бока и с треском тянут ткань рубашки всё выше и выше. Дурак, у этой штуки есть пуговицы.       Оголённые лопатки утыкаются в мягкость постели, а ненадолго удовлетворённая первая жажда постепенно отходит отбойной волной, обнажая мели и островки рассудка, нашпигованные помоями как побережье Мексиканского залива. Момент затишья. Ёнбок открывает глаза, в чужих напротив — множатся противоречия. Хван нависает сверху, загнанно дышит и… и ничего. Только смотрит.       Смотрит-смотрит-смотрит…       Затравленный взгляд дворняги — будто душу на сашими кухонным ножом шинкует. Такой большой и такой пугливый. Феликс кончиком указательного изучает очертания уже едва заметных следов ожога на щеке. Прикладывает ладонь, давая Хёнджину возможность самому приластиться, и продолжает глядеть в глаза. Хван не выдерживает, жмурится. Близость, искренняя и желанная, ранит больнее пуль. Ёнбок улыбается, продолжает баюкать лицо в ладонях, подушечками больших обводит тень трепещущих ресниц и с любопытством наблюдает, как от таких простецких движений Хёнджин расслабляется.       Ему страшно. Феликсу так-то тоже, но… но он сдвигается немного к краю кровати, освобождая рядом пространство для Хвана и просто обнимает, как только тот укладывается с тихим Спасибо на выдохе. И если сегодня кому-то из них двоих нужно быть чуточку храбрее, то Ёнбок не против. Он приподнимается на локте и заглядывает в лицо Хёнджина:       — Можно мне ещё раз тебя поцеловать?       Господи, это звучит так по-детски и так глупо. Но Хван не смеётся над ним, только облизывает свои преступно притягательные губы и улыбается. Настолько открыто, что у Феликса от его улыбки грудина по швам трещать начинает.       — Нужно.       Феликс целует словно продолжает разрешения спрашивать — робко, бережно, с не весть откуда взявшейся нежностью. Хёнджина по-другому сейчас целовать и не хочется. Хочется пробовать на вкус тепло его губ. Хочется шумно пыхать носом в попытках пропитать лёгкие изнутри его запахом. Хочется накрывать его собой, вплавляться в его обнажённую кожу и не слышать — чувствовать — как сердце с глухой мощью ударяется о клеть рёбер.       Ощущения — тягучие, как мазут. Вязкие, что болотные топи. И, вместе с тем, растекаются сиропом тростникового сахара под кожей, когда руки Хвана блуждают по его бокам, а длинные пальцы с несвойственной им заботой ведут параллели вдоль позвоночника. Будто не ласкает, а пытается сотворить музыкальное произведение, вжимая всё крепче в себя. Вместо оркестра натянутая струной спина Феликса, и едва уловимый звук его первого стона слизывает с губ чужой горячий язык.       Как же хорошо.       Так близко. Так тихо. Так интимно.       Жажда накатывает новой волной прилива, медленной, но глубокой и сильной настолько, что противиться ей нет никакого смысла. Поцелуи спускаются ниже по шее; под языком суматошно бьётся венка. Ёнбок очерчивает её самым кончиком, припадает губами. Выцеловывает и наслаждается сбившимся дыханием Хёнджина. В тишине спальни отчётливо слышна его полнейшая капитуляция, она растворяется в таком искреннем сиплом А-а-ах, когда Феликс накрывает влагой поцелуя сосок. Лижет, играется, втягивая губами. Снова целует.       Между висков гуляет ветер, ладони скользят по рёбрам — линии судьбы переплетаются с нитями старых шрамов на чужом /не ври себе — уже почти родном/ теле. Мокрые дорожки ведут куда-то ниже солнечного сплетения. Развилка у впадины пупка — мышцы Хвана непроизвольно напрягаются. Ёнбок шепчет горячее Расслабься, приправляет почти молящим Пожалуйста и цепляет пальцами пуговицу на брюках. Хёнджин теребит пряди волос, заправляет за уши, вынуждая оторваться. Поднять глаза и встретиться с до боли заискивающим:       — Ты уверен?       Такой большой и такой глупый.       — Мне, может, для полного счастья только твоего члена во рту не хватало.       Хван закусывает нижнюю и пристыженно усмехается, пока Феликс избавляет его от одежды и надуманных сомнений.       И, да, не хватало.       У Хёнджина идеальный член. Головка блестит каплями естественной смазки, слишком заманчиво — слюна топит рот, и Ёнбок касается на пробу губами. Обводит легонько кончиком языка, краем уха улавливает сдавленный стон, будто сам собой подтверждающий: им обоим этого не хватало.       Движения становятся увереннее; Феликс прижимает верхнее веко к нижнему и плавно покачивает головой, вбирая чуть глубже. Хван так щедро откликается — цепляется пальцами за плечи, как за последнюю ниточку, связывающую с реальностью. Но Ёнбок втягивает щёки и помогает себе рукой, обводя взбухшие вены языком, и ответные стоны Хёнджина звучат благодарственной одой откуда-то с края пропасти. Такие влажные, горячие и все для него, для Феликса.       Господи, какой же он отзывчивый. Такой настоящий, такой жаждущий ласки — хочется искупать его в этой единственно доступной сейчас форме заботы. Хочется дать ему всё и немного больше. Ёнбок разводит чуть шире безупречные ноги Хвана. Под ладонями тончайший шёлк кожи на внутренней стороне бедра. Пальцы впиваются до алеющих пятен, головка упирается в гортань, а Хёнджин вскидывает бёдра навстречу радушному рту и всхлипывает.       Он такой вкусный и пахнет домом. Феликс сходит с ума от переизбытка ощущений, собственный член болезненно упирается в натянутую ткань трусов, но это сущие мелочи, правда. Хочется больше. Дать больше. Пальцы скользят вдоль сгиба бедра, заныривают в полукружия под ягодицами, вынуждая Хвана развести ноги ещё шире, чуть согнуть в коленях.       Когда Ёнбок выпускает его член из горячей тесноты своего рта и хрипло просит Дай подушку, до разморённого ласками сознания Хёнджина наконец доходит:       — Ты же не собираешься…?       Осоловелый взгляд едва фиксирует улыбку Ёнбока. И то, как он смачно утирает слюну с подбородка, заставляет Хвана напрячься:       — Ёнбок…       — Тш-ш-ш. Раслабься, всё хорошо.       Феликс возвращает его же фразу, заботливо обёрнутую в игривые интонации, и целует острую коленку. Поглаживает успокаивающе, смотрит с обезоруживающей нежностью. И это срабатывает. Хёнджин тянется за подушкой, стараясь прикрыть смущение торопливыми жестами.       — Позволишь мне?..       Хван коротко кивает на всё, что скрыто за этим вопросом.       Подушка отправляется под чужую задницу, а Ёнбок мурашит чувствительную кожу невесомыми поцелуями. От колен выше, по бедру, под аккомпанемент из взволнованных выдохов. Такой растерянный, сбитый с толку, но абсолютно открытый перед ним. Феликс не может удержаться — припадает губами к промежности. Язык выписывает линию срединного шва и добирается до плотно сжимающегося входа. Левая кольцом смыкается вокруг члена. Звучное Омгх служит лучшим индикатором. Лакмусовая бумажка из стонов в ответ на череду неумелых ласк.       — Пожалуйста, расслабься.       Горячий шёпот. Порция мурашек на сдачу.       Хёнджин мычит что-то нечленораздельное, потому что Ёнбок ведёт пятернёй по стволу и пересчитывает тонкие складочки языком, ввинчиваясь внутрь самым его кончиком. И, да, это не будет просто, потому что шею приходиться изламывать под немыслимым углом, а Хван ёрзает своими безупречными булками по подушке. Но оно определённо того стоит: скулящий от кинестетического кайфа Хёнджин — это отдельный вид удовольствия. Феликс мысленно включает это в список своих зависимостей и чуть глубже пробивается языком.       Стоны топят комнату и сознание. Левая уже почти откровенно надрачивает, правая указательным и средним растягивает мокрую и липкую от слюны кромку входа. Хван едва ли что не хнычет, пытается сдержаться, мнёт покрывало в руках до уродливых заломов, но подмахивает бёдрами и позволяет вылизывать себя. Феликс будто с цепи срывается. Метафорические оковы рушатся, а под волной наваждения хочется… примерно сдохнуть. Пальцы проникают внутрь на первую фалангу, растягивают. Дают возможность жадному языку вклиниться между ними.       Ощущения подпекают мозг. Он стекает по стенкам черепушки бесформенной переплавленной резиной. Хочется глубже. Хочется ощутить его изнутри. Его жар. Его узость. Добраться до точки наивысшего наслаждения и переписать все программы в этой бритой башке. Потому что Хёнджин достоин всей ласки, всей заботы и любви просто так. По факту своего существования.       И Феликс глупый, но он не знает другого способа показать.       Он вбивается по самые костяшки, подгибает пальцы и прикусывает шелковистую кожу у входа. Уши закладывает от высокого пронзительного всхлипа — уровень честности близится к отметке в семьдесят децибел. Хёнджин выгибает спину и мелко дрожит в коленях. Узость нутра пульсирует вокруг пальцев. Зажатый в левой член резко дёргается, а ладонь обжигает тугой струёй спермы. О барабанные перепонки ударяется короткий надломленный звук — что-то на грани вскрика, гортанного рёва и плача. Резонирует в груди своей искренностью. И, кажется, Ёнбок готов вот-вот кончить следом, даже не притрагиваясь к себе.       Но вместо этого он вытирает ладонь о покрывало, укладывается рядом и нежит Хвана в колыбели объятий. Тот тычется носом в плечо, сопит шумно и даже не пытается собрать себя из состояния раскатанной по постели сахарной ваты обратно в человека. Ему так хорошо, что Феликс готов отдать всё время мира, лишь бы насладиться этим моментом чуть дольше.       Возвращающееся в реальность сознание шлёт тревожные сигналы. Ёнбок шлёт нахуй все сигналы вместе с зашуганным мозгом и крепче сжимает Хёнджина. Он легонько дрожит в руках Феликса, и так фантастически жмётся ближе, будто боится отпустить.       — Тш-ш-ш… я рядом.       Под ладонью мягкий ёжик затылка, а в груди — безграничная нежность. Отвлекает только готовящийся к извержению вулкан в штанах. И Хван, который укладывает руку поверх вздыбленной ширинки брюк и лениво растягивает гласные:       — Если что, я готов продолжить…       Надо бы что-то ответить, но от осознания собственных желаний язык уходит в отказ на пару с едва ли функционирующим мозгом. Хёнджин приподнимается и тут же прячет лицо в сгибе феликсовой шеи. Шепчет в самое ухо:       — Если ты не против побыть, ну… У тебя, кстати, есть смазка?       Ему тоже неловко.       Хван теребит пальцами уголок торчащего из-под покрывала пододеяльника, а Феликс пытается не заржать. Посмотрите на них — два ебучих клоуна! Вчерашние недолюбленные мальчишки под масками серьёзных бандитов. Он обхватывает ладонями покрытое испариной лицо и сцеловывает гренадин румянца с щёк.       — Есть. Я буду осторожен, не волнуйся.       Нижний ящик тумбочки тихонько поскрипывает колёсиками по направляющим. Ёнбок шарит рукой на ощупь. Сбитое постельное бесшумно подхватывает небольшой флакон, пока он расправляется с брюками, оставляя за бортом кровати не только трусы, но и, по ощущениям, последние жалкие остатки смелости. Не то чтобы Феликс никогда не бывал в этой роли, но не с Хёнджином. Да и вообще весь их предыдущий секс далёк от самой сути понимания «нормального», так что они оба впервые касаются чего-то терапевтического. Чего-то, что не в рамках выпустить пар или исполнить чей-то приказ.       Страшно настолько, что дурацкий тюбик едва ли из рук не валится. Хван не сводит с него глаз и пытается сдержать идиотские смешки. В итоге сдаётся первым — выпрямляется, усаживаясь в постели, и забирает флакон. Пытается в полумраке комнаты разглядеть этикетку зачем-то, но быстро забивает и крутит заедающую крышку, пока Ёнбок устраивается между его ног.       — Дай руку.       Лубрикант приятно холодит ладонь, Хёнджин льёт от души — не жалеет. Отбрасывает смазку в сторону и разваливается на подушках, откровенно подтрунивая:       — Дальше знаешь, что делать?       Сигналит ямочками на щеках и лыбой от уха до уха. Вот же… наглец! Но Феликс не сердится — греет между пальцами липкую жижу с лёгким фруктовым ароматом, естественным и едва уловимым. Наклоняется и шепчет, цепляя губами мочку уха:       — А ты сомневаешься?       Правая ныряет между идеальных ног Хвана. Указательный и средний аккуратно растирают смазку вокруг входа, проталкиваются внутрь — хриплое Нисколько вибрирует на голосовых связках и скатывается с губ вместе с прерывистым выдохом. Хёнджин упирается пятками в изломы смятого покрывала и приподнимает бёдра навстречу пальцам. И Ёнбок думает, что первый раз кончит он явно от одних только ощущений, как под ним содрогается это мощное сильное тело. Как его тугие мышцы обхватывают феликсовы пальцы глубоко внутри. Как Хван врезается ногтями в его плечи и притягивает к себе. Подтверждает действиями собственные слова — он и правда доверяет, раз позволяет увидеть, насколько ему хорошо.       А ведь они ещё даже не начали.       Блять, с ним отъехать раньше времени можно. Какой же Хёнджин горячий и узкий, даже после растяжки. Ёнбок подставляет головку, колени скользят по покрывалу, в голове запускается обратный отсчёт, чтобы хоть как-то отвлечься. Потому что вид припухшей кромки входа, растягивающейся вокруг собственного члена, заставляет ладони потеть, а сердце биться где-то на уровне глотки.       Хван не помогает ни разу — покусывает свои ошеломительные губы, дышит глубоко и рвано, жмурит глаза до расходящихся из внешних уголков лучиков-морщинок. Красивый настолько, что счёт в башке Феликса сбоит, цифры осыпаются на дно черепушки, и только вид напряжённого от ожидания лица не даёт окончательно ёбнуться. Испарина блестит на лбу и висках, между бровей лёгкий залом, а язык то и дело мелькает, облизывая нижнюю.       Как же хочется его поцеловать.       Небольшой толчок. Короткий всхлип в ответ. Феликс осторожничает, боится сделать больно. Плавность движений подводит — он толкается и входит почти до основания, замирая от неожиданности. Хёнджин снова всхлипывает и распахивает глаза. В этом взгляде можно было бы утонуть — там такая гремучая смесь из восхищения и благодарности, что аж ноги отказывают. Делаются ватными.       Ёнбок наваливается сверху, и Хван успевает поймать его в свои объятия. Лопочет прямо в ухо что-то дурашливое про удачную стыковку и роет носом волосы у виска. И прижимает к себе сильно-сильно, до хруста позвонков.       Этот момент хочется вплавить под кожу. Просто лежать так, сверху, и ощущать ритм чужого пульса под грудью — растворяться в этих точках-тире, позволяя большим ладоням бродить по своей спине. Чувствовать, как ширятся рёбра Хёнджина, когда он делает глубокий вздох — расслабляется. Полностью. Интересно, насколько тупо будет спросить, готов ли он?       Додумать не успевается. Хван приподнимает бёдра и слегка сжимает член Ёнбока горячими пульсирующими стенками. И если Бог существует, то прямо сейчас он цепляет феликсову душу рыболовными крючками, потому что от таких крошечных движений сердце едва не останавливается. А Хёнджин только заглядывает в глаза — лукавство блестит рассыпанными медяками на дне зрачка, губы с влажным звуком приоткрываются, и он наверняка хочет спиздануть что-то шутливое, но Ёнбоку вообще не до шуток.       Смазанное касание губ — меньше от поцелуя, больше попытка прикрыть болтливый рот. Собственные бёдра толкаются вперёд, и пальцы Хвана зарываются в спутанный волос на загривке. Ногти царапают кожу, а миллиметры воздуха между их телами вибрируют и сокращаются до критической отметки в ничто. Кожа к коже. С одной единственной оговоркой на марлевую повязку, как напоминание о ценности того, кто лежит сейчас под ним и по-кошачьи щурит удовольствие в черноте взгляда.       Феликс плавно раскачивается, выходит почти наполовину, медленно погружается до тихого шлепка. Даёт возможность привыкнуть к ощущениям и к ритму, но Хёнджину будто бы и без надобности. Он отвечает на каждое движение: поднимает навстречу бёдра, вжимает с силой в себя, трётся щекой о щёку — такая топорная нежность. Его кипяточное дыхание опаляет кожу, плавит содержимое черепной коробки, пускает волны мурашек от шеи и вдоль хребта. Хван не ведёт, но Ёнбок — ведётся.       Густеющая и крепнущая, как вино в дубовых бочках, страсть разбавляет собой концентрированную нежность. Этот безумный коктейль бьёт в голову, вынуждая балансировать на грани между физической потребностью осторожно слизывать капли пота с чужого лица и желанием трахать настолько отчаянно, чтобы ножки кровати протёрли паркет до бетона. Феликса ломает изнутри на куски, а Хёнджин… Хёнджин глухо стонет, вскидывает таз — шлепки всё звонче и звонче, как удары молота по феликсовой выдержке — и гнёт поясницу. Кромсает на лоскуты последние намёки на самообладание молебным шёпотом:       — Не сдерживайся. Прошу…       Да он издевается!       Во взгляде бескрайний океан — в нём всё: от нужды размером с галактику до полнейшего принятия. Готов принять тебя любым — такая правда у них, получается? Будто в подтверждение Хван целует до исступления, до звона в ушах. До зарождающегося в грудине почти звериного рокота. Ёнбок прикусывает пухлую нижнюю /Хёнджин сжимается вокруг него инстинктивно/ и низко взрыкивает.       Рубильник между висков с треском переключается.       Феликс втрахивает Хвана в матрас и с каждым резким толчком ощущает, как слетает с катушек. Дичает, лижется, жмётся, кусает кожу, рычит. Ему хорошо. Ему плохо. Ему восхитительно.       Им двоим примерно пиздец.       Потому что Хёнджин отзывается на всё, возвращает с утроенной силой. Его колени вжимаются в рёбра Ёнбока до хруста, стриженные ногти метят красными полосами лопатки. Его зубы везде, губы — сразу следом за ними. Язык зализывает следы от укусов и отрывается, только когда Феликс входит глубоко настолько, что Хвана под ним выламывает дугой.       — Ещё!       Сипло. Шало. Уже совсем угашенно.       Ритм рвётся — хаос в каждом поступательном.       Глубже. Сильнее. Резче.       — Ещё!       Ноги вот-вот оторвёт к херам. Член буквально тисками зажат. Между ними всё течёт и хлюпает, но Феликс не останавливается. Ещё один толчок. Ещё…       Хлёстко. Глубоко. Честно…       Губы к губам. Сорванные стоны.       Разряд. Судорога. Дрожь по телу.       И полнейший вакуум — ни звука, ни света. Ничего…       Только звёзды с неба бесшумно осыпаются на пол их спальни, отражаясь в межгалактической бездне родных зрачков.

***

      Системы жизнеобеспечения постепенно возвращаются в рабочий режим. Сердце больше не пытается трахнуть своим пульсом глотку, дыхание ровное и размеренное: на вдохе запах пота с горячего тела Хёнджина, выдох щекочет его сосок. Хван лениво перебирает пальцами пряди волос, почёсывая где-то за ухом. Внешний мир пытается прорваться звуками вибрации мобильного из коридора и шелестом ветра за окнами.       В прорехе между штор наливается кровью рассвет.       Надо бы принять душ, но лень не то чтобы встать — одну эту мысль по пустой голове перекатывать в лом. Ватное тело требует покоя и… желудок издаёт жалобный бульк, напоминая, что последнее рандеву с пищей было вчера. Хёнджин тихонько усмехается и укладывает свою большую ладошку на голый живот Феликса — успокаивает разбушевавшихся внутри ламантинов.       — Слушай, я хотел спросить. Можно?       Ёнбок жмётся ближе и хмыкает, мол Валяй.       — Ты серьёзно притащил с собой из Токио смазку?       Вот же наблюдательный, зараза. Под боком устало шуршит покрывало — Феликс переворачивается на спину. Хван тут же тянется следом, накрывая половиной себя вместо одеяла. Смотрит выжидательно, будто действительно какой важный разговор у них сейчас. Пф… смазка!       — Не думал, что ты обращаешь внимание на такую ерунду.       Тушуется. Они оба. Пальцы Хёнджина вырисовывают невидимые узоры по коже Феликса, голос — не громче шелеста ветвей за окнами, среди которых гуляет лёгкий весенний ветер.       — Ну… мне запах просто понравился, когда мы в последний раз… ну, ты понял… и ты не ответил на вопрос.       Прилип же! Ёнбок вообще не помнит, как собирал чемоданы перед отъездом. И что за каша варилась в его башке, если в ту ночь он напрочь забыл про свою коллекцию очков, диоровский парфюм — подарок от Минхо, но зачем-то прихватил с собой смазку. Которую и использовал-то от силы пару раз. С одним единственным человеком…       Феликс поворачивается, тычется носом в хванову грудь.       — Ага, притащил. Не думал правда, что мне выпадет шанс опробовать её не на собственной заднице.       Смеётся по-глупому куда-то в подмышку. Хёнджин смеётся тоже. Негромко, но его грудная клетка приятно подрагивает под щекой.       — Ну, ты сильно-то не обольщайся…       — Скажи ещё, что тебе не понравилось, и это больше не повторится.       Длинные пальцы ловко цепляют подбородок, тянут вверх. От прямого глаза в глаза хочется спрятаться под одеяло, но оно — точнее все два вместе с покрывалом — под бочиной Хвана. Тот смотрит как-то излишне строго, наверное, впервые за сегодняшнюю ночь. Серьёзность на уровне политических переговоров: так и веет накрахмаленными манжетами рубашки и свежими чернилами принтера, на котором отпечатан законодательный акт.       Спасает только то, что Хёнджин перед ним голый, а его бёдра раскрашивают подсохшие белёсые следы феликсовой спермы.       — Не привык врать.       Большие мягкие губы едва подрагивают в зачатке улыбки. Ёнбок облегчённо выдыхает и лезет целоваться. Без разрешения, но оно, кажется, и не нужно. Потому что Хван охотно отвечает, прижимает ближе к себе, сгребая в медвежьи объятия. А Феликс думает, что на такой печке он к утру точно обуглится. Даже без одеяла.