Бумага и металл

Говорят, что цветки камелии слетают как головы. Говорят, что под сакурой зарыт покойник. Говорят, горным лилиям нравятся стоны. А ранняя вишня цветет на кладбищах. Цветочки, милые цветочки, Почему Всегда рядом с вами смерть, Почему красота и жизнь человека Связаны так? Томихиро Тосино (пер. Василий Зорин)

I.

Первого ноября в доме Матоба праздновали день рождения молодого главы клана. Праздновали скромно и без лишнего шума, по старому обычаю – западные угощения не подавали, проводили благопожелательные церемонии и принимали старших родственников. Ранним утром глава посетил семейный храм и помолился о душах предков, а на завтрак Нанасэ распорядилась приготовить для него праздничные вагаси. В прежние времена он не получил бы и этого: после смерти родителей дни рождения отмечать было не принято. Первое ноября – это была осень, теплая и влажная, с редкими дождями. Но двенадцатое ноября, день, в который появился на свет последний духовидец из рода Натори, в традиционном календаре уже приходился на зиму. «Зацветает камелия» – вот как назывался сезон Натори Сюити, самое начало первых холодов, еще неустойчивых, схватывающих травы и землю как бы на пробу. Говорят, переходные сезоны приносят одни только душевные волнения, но Сейдзи всегда ждал ритто 1. Вечера в середине ноября становятся особенно задумчивы той особенной задумчивостью, какая поселяется в полях и перелесках ближе к концу года, так что очень приятно бывает замерзнуть во время поздней прогулки, а потом отогреться у жаровни. Еще в октябре, когда только завязываются первые бутоны камелии, Сейдзи взял за привычку навещать сад за храмом Сугавара в редкие часы отдыха. Иногда он приходил сюда утром, сразу после ночной работы, и наблюдал, как темно-зеленые, словно навощенные листья отогреваются под первыми лучами солнца. Несколько раз ему удавалось взглянуть на камелии в вечерних сумерках. Конечно, он знал, что цветение не начнется раньше середины ноября, но всё равно являлся сюда раз за разом, наслаждаясь томлением ожидания и восстанавливая силы. На храмовой земле заклинателю спокойнее, чем в деревне, а уж если набить рукава шерстяного хаори сладостями, то и вовсе вольготно. В последнее время им с Сюити не удавалось часто видеться. Когда они проводили ночь вместе, Сейдзи казалось, что он теряет себя от наслаждения и страсти. Когда долго находились порознь – начинал чувствовать себя больным. Сюити, видимо, ощущал нечто похожее и наверняка тяготился сомнениями, но Матоба не был склонен к бесплодным терзаниям. Когда усталость одолевала сильнее обычного, он запасался любимыми лакомствами и приходил в сад Сугавара. Эти полудикие заросли стали местом его тишины, так что нет ничего удивительного в том, что появление еще одной любительницы камелий в храмовом саду вызывает у Сейдзи раздражение, смешанное с легким любопытством. Прямо на том месте, где он обычно отдыхает, стоит девушка лет двадцати в темно-коричневом кимоно и длинном хаори с хризантемами. И хаори, и кимоно очень дорогие, с рисунком, вытканным лакированными нитями. Тяжелая ткань переливается в закатном свете золотым и серебряным. Наряд незнакомки порождает у Сейдзи быструю догадку, и только лишь поэтому он не уходит из сада в ту же минуту. Услышав шаги за спиной, девушка поворачивается и застывает в извинительном поклоне. – Надеюсь, вы не против побыть здесь вместе со мной. Я пришла взглянуть на камелии, но до начала цветения, похоже, еще дня два или три. – Тем лучше для вас. Сюда мало кто приходит, а смотреть на цветущие камелии в одиночестве опасно, – Сейдзи вежливо кивает.   – Почему же? – незнакомка поднимает голову и последние лучи уходящего дня освещают ее удивительно тонкие благородные черты. Над таким лицом боги трудятся поколениями, убивая и воскрешая к жизни всё новые слепки своих творений. – Разве вы не знаете, что камелия – это одно из трех «страшных растений» Ямато? – с усмешкой отзывается Сейдзи. – Под сакурой зарыт покойник, горная лилия любит стоны, а цветки камелии слетают как отрубленные головы. – А-а, потому что они не теряют лепестки по одному, а сразу опадают целиком, – понимающе улыбается девушка. – Действительно жутковато. Но ведь это всего лишь поэтическое сравнение.  – Вовсе нет. Камелия часто становится пристанищем духов. Это странный цветок. Печальный и опасный. Меня зовут Матоба Сейдзи. – Я – Мотидзуки Фусако, – вновь изящный, полный достоинства поклон. Сейдзи улыбается, понимая, что не ошибся. – Мотидзуки – редкая фамилия. Вы, должно быть, из семьи мастеров по изготовлению кимоно. Я унаследовал несколько вещей, созданных вашими предками. Они стоят целое состояние. – А вы, значит, оммёдзи, Матоба-сан. Отец мне рассказывал о вашей семье. – Теперь нас называют заклинателями, но мы действительно занимаемся оммёдо, – соглашается Сейдзи. – Будьте осторожны, Мотидзуки-сан. Не приходите сюда одна. – Вы так серьезно об этом говорите, – мягкие, чуть полноватые губы складываются в упрямую гримасу. На коже ни следа косметики, а они всё равно кажутся яркими. Видимо, Фусако имеет привычку их кусать. Обычный молодой мужчина на месте Сейдзи залюбовался бы, а он только нахмурился, без стеснения заглянув в красивое девичье лицо. – Молодые девушки, подобные вам, привлекают ёкай. Неясные чувства для них словно фонарь для ночных насекомых. Эти твари начинают приходить во снах, а потом являются к постели, мучают и искушают. Одержимые теряют аппетит, видят невидимое и говорят странности… И в конце концов обезумевшие от тревоги родители, поняв, что врачи бессильны, призывают кого-то вроде меня и прощаются с внушительной суммой денег. – Выходит, вы своим советом самого себя лишаете возможности заработка? – Фусако смеется, и Сейдзи примирительно хмыкает, позволяя ей почувствовать сиюминутное удовлетворение. Она не испугалась заговорить с Матобой, держалась учтиво, но независимо, а главное, оказалась именно той, за кого он ее принял. Этого вдруг оказывается достаточно, чтобы рассеять охватившую его досаду. Еще с четверть часа они проводят в молчании, глядя на плотные свечки бутонов. Некоторые из них уже показали малиновые язычки пламени, и самый их вид навевает мысли о добровольно утерянной невинности. О холодном спокойствии, выменянном на бесконечную жажду.

II.

– Разбилась, – почти задумчиво выговаривает Сейдзи. Он стоит на коленях и рассматривает черепки, разбросанные по плиточному полу кухни. Строгая фигура в кимоно, украшенном рисунком «оперение стрел», а ступни босые, со светлыми, даже чуть розоватыми пятками. Самые искушенные мастера гравюры не решились бы перенести на бумагу столь волнительный сюжет, ведь мужчину в подобных деталях изображать не пристало. Тонкие-тонкие волоски на шее и у висков, высокая переносица, незагорелая кожа в изгибах тела, плотная, но нежная, будто поглощающая свет, – все это о женщинах. О любовании мужчин ими. – Прости. Нужно было сначала снять повязку. Мне очень хотелось пить, – Сейдзи поднимается одним слитным движением и осматривает кухню, явно не зная, как быть. В поместье подобные трудности мигом разрешает прислуга, но в городской квартире Натори есть только хозяин и гость. – Пустяки. Я вижу, ты уже снял таби… Иди на диван, а то наступишь. Я сейчас замету осколки. – Это была твоя чашка. Я попрошу нашего мастера сделать тебе другую. Сюити. Сейдзи садится на диван, чтобы настроиться, прочитать заклинание и избавиться наконец от заговоренной полоски ткани на лице. Стрелять она не мешает, а вот в быту доставляет неприятности. Сейдзи перебил уйму посуды у себя дома, и теперь пришел черед немногочисленной утвари Натори. Прибирая черепки, Сюити не может удержаться от грустной улыбки: эта небольшая слабость Матобы заставляет сердце ныть от нежности. А еще его привычка называть Сюити по имени без всякой надобности, будто он, грозный глава древнего клана и председатель собрания заклинателей, никак не может вдосталь насладиться предоставленным ему правом. Таким, в сущности, ничтожным. Однако если вдуматься, началось всё как раз с имен. Сюити всегда отказывался называть Сейдзи по личному имени, хотя имел на это разрешение, и, повзрослев, потчевал его отстраненным «Матоба-сан». А вот Сейдзи упрямо поддерживал дружеский тон общения, не покровительственный, но куда более фамильярный. Его мягкое «Натори, ты…», не меняющееся годами, было сродни тихому ожиданию. Так старый семейный сад с искривленными деревьями и каменной скамейкой год за годом ждет возвращения молодых наследников, цветет весну за весной, несмотря ни на что. Сюити сам не мог бы сказать, в какой момент изменил своим принципам. Эта смелость, должно быть, стала продолжением их разговора в поместье Михару. После тех откровенных слов прежняя холодность в обращении казалась наигранной, фальшивой, и так, мало-помалу, оставаясь наедине, они стали говорить друг с другом так, как хотелось Сейдзи. – Ты так и не напился. Вот вода, а я сейчас заварю чай, – Сюити протягивает Сейдзи стакан, самый обычный и дешевый – из тех, что продаются в комбини по 100 йен. Пара стаканов еще осталась, Натори убедился в этом, заглянув в кухонный шкаф. Значит, Сейдзи захотелось выпить из его чашки? Или ему было неприятно хозяйничать в чужом доме, а она просто стояла на виду. – Я сделал дубликат ключей и предупредил хозяйку. Возьми завтра утром, не забудь. – Хочешь, чтобы я приезжал, даже когда тебя нет? – Так удобнее. И потом, в этой квартире нет никаких секретов. Ты можешь делать что хочешь. – Нет никаких секретов? Вот скукота, – Сейдзи смеется и распускает волосы, трет виски, а затем добавляет без улыбки. – Я буду хранить эти ключи. Сейдзи еще не был в ванной, и Сюити решает приоткрыть окно. Из спальни он приносит кимоно и хаори, которые нужно подготовить для зимних праздников. Даже в современной квартире хрупкая традиционная одежда нуждается в проветривании. Как-то раз Сейдзи заметил, что Натори очень к лицу фамильный наряд, но теперь глядит на кроваво-красный узор со странным выражением. – Почему твои предки выбрали своим гербом именно камелию? Неужели не нашлось чего-то привлекающего удачу? – И не напоминающего про отрубленные части тела? – натянуто улыбается Сюити. – Что ж… Так можно сказать о каждой семье. Почему Матоба выбрали своим гербом мишень? – Известно почему, – парирует Сейдзи и с удовольствием осушает предложенный Сюити стакан воды. – Мои предки не могли похвастаться громкими титулами, но они знали свое дело. Когда ёкай стали угрожать их родному поселению, они встали на защиту людей. Среди них были одаренные духовидцы, и кто-то догадался заговаривать стрелы. Благодаря этому им удалось победить. Даймё узнал об этом, дал моей семье фамилию и земли, так она превратились в семё. – А потом заняла место самого даймё, – Сюити делает вид, что поглощен развешиванием одежды. – Так устроен мир. Слабый уступает место сильному. У военного сословия всё просто… Может быть, мои предки были не слишком сведущи в изящной словесности, зато им удалось сохранить свое наследие. Металл сильнее бумаги. А все эти придворные оммёдзи только и знали, что писать стихи красавицам и пакостить друг другу, позоря себя и свое ремесло. – Минамото-но Хиромаса был воин. И поэт, – спорит Сюити. – А Абэ-но Сэймей служил придворным оммёдзи и прекрасно владел искусством бумажных заклинаний. Так кто из них был сильнее? – Это исключение, – качает головой Сейдзи, но он явно тронут упоминанием этих двоих. – Помнишь, что я сказал тебе в поместье Михару? – тихо спрашивает Сюити, так и не находя в себе сил отвлечься от вешалок и платяной щетки. – Одному нести такое чудовищное бремя очень трудно. Они разделили его, и это… радовало их сердца. – Я помню, что ты сказал, – спокойно отзывается Сейдзи, но не продолжает. Он ставит стакан на низкий столик, поднимается и идет в ванную, чтобы привести себя в порядок перед ужином – нехитрой едой, заказанной из ресторанчика по соседству. Тогда – у ворот Михару – Сюити сумел удивить Сейдзи своей искренностью. И всё же, мысль свою он не окончил. Вот и сейчас сказал обиняками, приведя в пример Минамото-но Хиромасу и Абэ-но Сэймея. Слова не шли с языка, потому что предлагать Сейдзи идти собственным путем, толком не зная, где этот путь проляжет, Сюити считал нечестным, но и отдаваться на милость клана Матоба тоже не хотел. Даже дубликат ключей как будто намекал на то, чтобы Сейдзи бывал в городе чаще, чем Сюити в поместье клана. Пока Сейдзи принимает ванну, Сюити позволяет тягостным раздумьям завести себя в поистине непролазные дебри. Матоба, конечно, это чувствует, и, выйдя к нему в чистой юкате, решает вопрос в своем духе: – Идем ляжем, Сюити. Я желаю тебя в себе. Прежде неискушенный в постельных делах, но смелый и любопытный Сейдзи с самого начала поражал его фразами, которые больше ожидаешь встретить в каком-нибудь старомодном романе – высокопарном и в то же время абсолютно бесстыдном. Можно было бы рассмеяться, услышав что-нибудь вроде «о-тинтин Сюити очень красив», если б только от возбуждения напрочь не перехватывало дыхание. Вечно стоящий на пороге двух миров, Матоба балансировал на грани шутки и самой пугающей откровенности. Таков был его характер. Входя в тело под собой, Сюити одновременно вталкивает язык в горячий и податливый рот любовника, и Сейдзи вначале стонет ему в губы, а потом закусывает край подушки. Стены в многоквартирном доме куда толще, чем деревянные перегородки в поместье, но он, вероятно, иногда забывает об этом. Энергия, которую Сюити отдает Матобе, возвращается к нему обратно, бесконечно циркулирует по их телам, и от одного этого можно потерять голову. Никогда прежде он не был с человеком, обладающим такой огромной духовной силой, а вот Сейдзи, напротив, вряд ли когда-нибудь узнает, каково делить ложе с самой обычной женщиной. – Остановись, – тихо просит Сейдзи, и Сюити чувствует всем своим существом, как у них на целую минуту получается поймать равновесие – будто оседлать воздушного змея. Утолив первую страсть, он целует свод стопы, которая всё это время прижималась к его щеке напряженной дугой. – Я знаю, ты не отмечаешь дни рождения. Но… я купил для тебя торт. Он в холодильнике. – Как ты посмел утаить от меня мой торт? – спрашивает Сейдзи, прищурившись, всё так же лежа перед ним навзничь. – Вначале еда. – К демонам еду, – шепчет Матоба и тут же смеется своим ребячливым смехом, запрокинув голову и показывая ровные белые зубы.

III.

Сила Матобы Сейдзи возрастает с каждым днем – об этом по всему острову шептались не первый месяц. Небылицы, с трудом отделимые от правды, пересказывали со сладостным ужасом и ненавистью. Говорили, например, что в пятый день десятого лунного месяца Матобе улыбнулось изваяние всеблагой богини Каннон в храме Нисикоясан. Сейдзи только усмехался, когда до него доходили подобные пересуды. Могла ли бодхисаттва улыбнуться человеку, чьи предки променяли честь на силу? Родись Сейдзи у других родителей он, вероятно, испытывал бы стыд. Но хитрость – это тоже сила, и оружие, пущенное в ход глупцом, никого не защитит. С такими мыслями он вышел утром на энгаву, чтобы выпить первую чашку чая, но – не сбылось. С дурными вестями явилась Нанасэ и добилась того, что глава до самого вечера изрыгал ледяное пламя и распекал всех, кто только попадется ему под руку. – Беда, господин. Ваш младший дядя, Кейдзи-сан, отправился на обряд изгнания к семье Такахаси и потерпел неудачу. Чуть не погибли двое детей. – Вы знали, что он пошел туда один? – поинтересовался Сейдзи, чувствуя, как дурная кровь ударяет ему в голову. – Не знала. – Прекрасно! Правая рука не знает, что делает левая. Что станут говорит о Матоба? Что мы работаем грязно и подвергаем опасности детей клиентов? Последует наказание. От этого «Последует наказание», сказанного на пределе слышимости, казалось, покрылись инеем опорные столбы жилого павильона. Главе клана пришлось отправиться к Такахаси самолично, чтобы устранить последствия ошибки Кейдзи-сана и принести извинения, а после приступить к запланированным встречам с клиентами. В сад Сугавара Сейдзи добирается уже в сумерках. Как он и предполагал со смесью усталости и печального снисхождения, Мотидзуки-сан уже была здесь. Несколько кустов ранней камелии успели зацвести – в облаке листвы показались алые чашечки с желтой серединкой, и среди них, как легкий ветер, ощущалось какое-то движение. – Матоба-сан, – Фусако кланяется, и Сейдзи кажется, что они с ней будто поменялись местами. Теперь он нарушил ее покой, а она досадовала. – Я вижу, вы пренебрегли моим предостережением. – Вы зря тревожитесь, Матоба-сан. Всю неделю я приходила в этот сад и еще ни разу не была одна. Сюда наведывается один молодой господин, очень добрый и обходительный. Он и сейчас был здесь, ушел перед самым вашим приходом. – Вот как. И что же это за господин? – вкрадчиво интересуется Сейдзи. – Как его зовут? – Я…честно говоря, и не знаю, – словно удивляясь собственным словам, отвечает Фусако. – Он очень хорош собой и носит гербовое кимоно с камелиями. Но имени так и не назвал. – Гербовое кимоно с камелиями в наших краях носит только одна семья. – Какая? – девушка бросает на Сейдзи взгляд, полный нетерпения. На щеках у нее нездоровый румянец и губы еще больше припухли. – Семья Натори. К слову, и этот сад напоминает фамильный сад Натори, разве что немного запущен. – Натори – кто они такие, скажите, прошу вас. – Когда-то они были могущественным родом заклинателей, который шел по пути одной из классических школ оммёдо. Это были мастера бумаги и кисти. Их амулеты было не стыдно преподнести самому императору. Говорили, что бумажные послания Натори доходят даже до богов. Но их род пал. Теперь это обычные люди, у них остался только один молодой наследник, которому передалась прежняя сила. И они обошлись с ним как с выродком, хотя выродки – они сами. – Вот как. Значит, этот господин… молодой наследник Натори? Я видела его? – Вы видели ёкай, Мотидзуки-сан. Это моя оплошность. Я приходил сюда слишком часто. Деревья, должно быть, впитали часть моей духовной энергии… В камелиях поселился ёкай и теперь он морочит вам голову. Вы уже не здоровы и дальше будет только хуже. – Глупости! – вскрикивает девушка. Зачарованно глядя на пышные деревья, от которых так и тянет холодком, она подходит к зарослям вплотную и наклоняется, чтобы коснуться цветов губами. Сейдзи приходится потянуть Фусако за плечо и встать между ней и кустами камелии. – Вам нужно отойти. Я проведу обряд изгнания. – Не смейте, – повелительным тоном требует Фусако, и до лица Сейдзи долетает ее теплое дыхание. – Кто дал вам право? Почему вы вмешиваетесь? Я ни о чем вас не просила. Фусако тяжело дышит, разгневанно раздувая тонкие ноздри, и ее грудь под тканью западного платья поднимается высоко, часто. Сейдзи вдруг приходит на ум, что эта нежная девичья грудь уже способна наполнить ладонь. Фусако, наверное, прошла церемонию совершеннолетия только в этом году, а у нее уже фигура и движения молодой женщины и взгляд очень взрослый. Юный возраст выдавал только покрой кимоно и украшения в волосах, когда они виделись в прошлый раз. – Считайте, что я возвращаю долг. Наши семьи связаны, Мотидзуки-сан, пусть и отчасти. – Неужели. – Ваш прадед был одаренным духовидцем и однажды он оказал услугу моей семье, ничего не потребовав взамен. Кроме того, он создал несколько удивительных вещей… Никто не знает точно, как именно. Некоторые говорили, что он добавлял в лак уруси собственную кровь, а некоторые – что читал заклинания. Я лично думаю, что заклинания ему не требовались, просто бывает так, что вещи, сделанные людьми больших талантов, обретают собственную душу. Ваш прадед сшил и расписал несколько кимоно, которые стали призраками. И одно такое кимоно моя семья некоторым образом использует… – Кимоно-призрак? – Фусако отводит взгляд. Ей наконец становится неловко от вынужденной близости с мужчиной. – Что с того. Я лишь хочу, чтобы вы оставили меня в покое. – Драться с девушкой для того, чтобы изгнать ёкай, который ей полюбился, я не намерен. Я дам вам талисман, – Сейдзи делает шаг назад и извлекает из внутреннего кармана кимоно тканый мешочек с заговоренной бумагой внутри. – Держите его при себе, это поможет очистить разум и успокоить сердце. А теперь идемте, я провожу вас к вашей семье.  

IV.

К дням рождения Сюити относится равнодушно, а вот Сейдзи свои – ненавидит. В прошлом году вышло так, что Натори оказался в поместье клана первого ноября. Сейдзи сам попросил его прийти, но отнюдь не праздновать, а помочь разобраться в одном деле. День был теплый и как бы подернутый дымкой, хотелось сидеть на энгаве и читать, не помышляя ни о какой работе. Главный дом был полон родственников – дядьями и тетками побочных ветвей клана, многие привели своих детей. Краем уха Сюити слышал, как одна пожилая женщина судачила с Матобой Кейдзи-саном – мол, и отчего Сейдзи не подобрали невесту сразу же после дня совершеннолетия? Разве можно было так рисковать судьбой всего клана? Услышав обрывки такого разговора, Сюити испытал отвращение. Родня Сейдзи боялась за собственных детей. Если у главы клана не родится наследников, им придется подготовить другого преемника, и у каждого родителя были свои поводы для опасений. Кто-то из молодых Матоба, верно, имел амбиции, но был слаб и не мог защитить клан. А кто-то не хотел подвергать свою жизнь ежечасной опасности, ведь рано или поздно станет являться огромный черный дух в поисках своего второго глаза. К тому же, на дворе была эпоха Хэйсэй: даже выходцы из аристократических семей, воспитанные с осознанием ценности собственной крови, мечтали заключить брак по любви. Сюити, который не принял груз наследства и решил жить свободно, сложно было в полной мере оценить все тяготы жизни главы клана. Но в тот день, когда он услышал, как жестоко и бестактно говорят о Сейдзи, что-то в нем переменилось. Матоба вышел к нему бледный и невеселый, и Сюити заговорил с ним о черной кошке, которую видел возле энгавы. Сейдзи сразу же улыбнулся и принялся рассказывать о своей питомице, а потом заговорщически понизил голос: «Еще немного и сможем уйти из поместья. Работа важнее развлечений, не так ли?» В этот момент он очень напоминал себя прежнего – в общем-то неприкаянного мальчишку, который находил себе опасные занятия после школы и перед ней. До личных желаний сына главы Матоба никому и никогда не было дела – Сюити понял это, только повзрослев. Должно быть, этот мальчик действительно был таким же одиноким, как и он сам. В этом году, выбрав для Сейдзи огромный праздничный торт с фруктами и кремом, Сюити подготовил еще один подарок, но так и не решился вручить. Один мастер, близкий к семье Натори, согласился расписать для Сюити длинное хаори в технике каноко-сибори. Работа была очень кропотливая. Самый лучший и плотный шелк без единого изъяна сантиметр за сантиметром перевязывали тонкими жгутиками, а затем опускали в краску, так что получившийся узор складывался из мельчайших пятнышек, напоминающих шкурку оленя. На подоле и рукавах мастер изобразил осенний лес с серебристыми криптомериями и оранжевыми проблесками клена. Подкладка была из другой ткани, уже расписанной вручную: на ней резвились разноцветные кошки. Мастер специально уточнил, уместно ли будет вшивать такую легкомысленную подкладку, ведь хаори предназначалось для мужчины, но Сюити развеял его сомнения. Теперь это хаори, аккуратно сложенное по швам и обернутое в бумагу, лежит в гардеробной Сюити. После своего дня рождения Сейдзи пришел только один раз. В тот вечер Натори струсил и, смущаясь даже такой малости, вручил ему западный торт. Теперь Сюити думает, не прислать ли коробку в поместье Матоба вместе с бумажным посланием? Несколько раз он начинал мастерить куколку с особой охранной печатью – чтобы кто-нибудь вроде Нанасэ не вздумал сунуть нос – и каждый раз откладывал в сторону.

V.

Когда Матобе Сейдзи было двенадцать лет, он отчетливо понял, что отец не любит мать. Разве может мужчина попросить любимую женщину дать ему детей, которых затем заберет у нее, как жертву, как кровавую мзду, чтобы обречь на короткую жизнь, полную тягот, и не дрогнуть сердцем? Даже жестокий Михару Масакиё оказался на такое не способен, и это в итоге привело его род к краху. Историю Михару Сейдзи услышал от матери и тетушек с ее стороны. Женщины сочувствовали Масакиё, но честолюбивый Сейдзи в душе осудил его за слабость. Тогда-то он и пришел к выводу – ни за что и никогда нельзя жениться на женщине, к которой испытываешь любовь и жалость. Сильные чувства способны принести одни лишь трудности. Сейдзи не рассчитывал прожить пять полных циклов 2. По правде говоря, он не надеялся даже на четыре. Старшие родственники были правы, когда пеняли ему за промедление со свадьбой. Каждое первое ноября напоминало Сейдзи о том, что его время истекает, а он так ничего и не сделал, чтобы позаботиться о будущем клана. В пятнадцать лет думать о собственной женитьбе было легко. Сердце Сейдзи спало и потому он не понимал его природы. Как смешно и досадно было узнать, что это самое сердце и знать ничего не хочет о долге. Оказалось, оно умеет страшно, сокрушительно любить, и ждать – причем ждать без особой надежды – и вожделеть, и горевать, и упрямиться несмотря ни на что. К десятому ноября родственники, даже самые занудные и старомодные, разъехались по своим домам, и в поместье все пошло своим чередом. Сейдзи снова стал посылать за модными западными сладостями, Кейдзи-сан решил, что прощен за свою оплошность, а Нанасэ опять начала ворчать: «Босс, кошек расплодилось тьма тьмущая, вы бы хоть раздали последний выводок». Перед ужином семидесятилетний слуга по фамилии Ясуда объявляет: «Молодой господин Натори». Ясуда всегда представляет Сюити именно так, и Сейдзи только усмехается про себя – он бы сильно удивился, заявись сюда старый. Матоба давно его не видел, но хорошо представляет и внешность, и манеры. Сюити едва ли напоминает его лицом и телосложением – ростом заметно выше отца, глаза большие, с двойным веком, нос прямой. Если подумать, Сюити похож на иностранца, вернее, на полукровку. Не удивительно, что у него так удачно складывается актерская карьера. Старика Натори наверняка безумно бесит и это. Будь сын посредственностью – во всех отношениях – он был бы доволен. Сюити входит в главную комнату центрального павильона и почтительно кланяется, а у самого глаза так и блестят, точно у необъезженного скакуна. Досадует, что Сейдзи позвал в поместье, но встречает его здесь, при других членах клана. Кейдзи-сан, метнув неприязненный взгляд в сторону Сюити, обращается к Сейдзи: – Как вы и велели, глава, я изгнал ёкай из сада камелий за храмом Сугавара. Дело пятиминутное. А молодой Натори, как я погляжу, просто преследует клан Матоба. – Вот и славно, – кивает Сейдзи. – Натори-сан мой гость. Я пригласил его поговорить об одном деле. Ясуда, распорядитесь подать ужин в павловниевой комнате. А остальных благодарю за работу. Отдыхайте. Все присутствующие, кроме Нанасэ, явно удивлены и недовольны тем, что глава клана не хочет отужинать в главном зале. Сейдзи оставляет их наедине с собственным возмущением и ведет Сюити в павловниевую комнату. Личные покои главы в каждом поместье клана отделаны древесиной священной павловнии, защищающей от злых духов, – отсюда и название. «Разговор в павловниевой комнате» для клана Матоба может означать и тайное дело, и ночь, проведенную с хозяином дома. По традиции это мужу следует навещать жену в ее покоях, но поскольку одноглазый дух из поколения в поколения преследует именно главу, его комната всегда была самым безопасным местом в доме. Так и повелось, что в семье Матоба жена приходила ночевать к мужу, а не наоборот. «Сегодня глава будет говорить с женой в павловниевой комнате», – передавали друг другу слуги, и тотчас покои убирали, по углам развешивали целебные кусудама, приносили саке и сладости на самых красивых подносах. Сейдзи еще никого прилюдно не приглашал в павловниевую комнату для разговора тет-а-тет, а женой он так и не обзавелся, так что вытянувшиеся лица членов клана вызывают у него искреннее веселье. Зато Сюити идет по коридорам поместья мрачнее тучи, половицы чуть поскрипывают под его ногами, будто ворчат, и Сейдзи не выдерживает, смеется в голос. – Не сердись, это не нарочно вышло. Просто приходил важный клиент, мы все принимали его в главном павильоне. От этого еще забавнее! – Не вижу ничего забавного. Я не хочу вмешиваться в дела клана. Да и ты сам себе проблемы создаешь, – хмурится Сюити. – Никто не посмеет мне и слова сказать в лицо, а за спиной пусть плетут, что хотят, – Сейдзи беспечно пожимает плечами и усаживает Натори на самое почетное место – напротив сёдзи, открывающихся в сад. Сюити с видимым нетерпением дожидается, когда прислуга перестанет сновать туда-сюда с подносами и полотенцами для рук, и едва захлопываются раздвижные двери, горячей щекой прижимается к щеке Сейдзи. Матоба выдыхает, чувствуя, как вступает в поле уже знакомой энергии, похожей и не похожей на его собственную. Так ничего и не сказав, Сюити стискивает его руки, скрытые тремя слоями шелка, и с силой прижимается губами к губам. Именно так Натори поцеловал его, когда Сейдзи впервые пришел к нему в городскую квартиру, и сами воспоминания о той ночи заставляют его довольно приопустить ресницы. Спустя столько лет ожидания он получил то, чего так страстно желал, и продолжает получать до сих пор. Дымится свежесваренный рис и запотевают плошки с горячим соевым супом, а Натори Сюити, подняв их кимоно и дзюбаны, тянет Сейдзи сесть к себе на колени. – Хвала одежде Ямато, – шепчет Матоба и прыскает в рукав. Лицо Сюити, повзрослевшее и немного печальное даже теперь, когда они наслаждаются друг другом, оказывается чуть ниже его собственного. В приглушенном свете, идущем от жаровни, оно кажется почти суровым. – Распусти для меня волосы, – просит Натори, и Сейдзи послушно заводит руку назад, чтобы развязать тонкую белую ленту. Пока он возится с ней, горячие руки гладят и растирают его ноги и бедра, где могут, куда дотягиваются. – Ты как ночь вдали от жилья, – едва слышно шепчет Сюити, и Сейдзи чувствует, как ему в поясницу ударяет щекотная волна тепла. – Надеюсь, своим женщинам ты ничего такого не говорил. Он сам не знает, зачем не удержался от этой колкости, но Сюити, кажется, не расстроен. Его естество входит глубоко, и Сейдзи думает о том, что с радостью стал бы для него ножнами не на несколько минут, а навсегда. Может быть, тогда бы эта изматывающая жажда хоть немного унялась? В тот самый момент, когда Сейдзи хочется застонать, Сюити дает ему закусить подушечку своего большого пальца, и Матоба действительно прикусывает ее – довольно чувствительно. Под шелковым дзюбаном, смятым и липким, он весь вспотел, но всё равно еще долго не хочет отпускать Натори, даже когда им становится зябко, как это бывает осенними ночами после жаркой любви. Наконец Сейдзи оправляет верхнее кимоно и нехотя садится на подушку перед низким столиком, тянется к моти и целиком сует в рот. – Ты всегда начинаешь со сладостей? – с шутливой укоризной спрашивает Сюити. – Сам он открывает трапезу супом, как и положено. – Когда наешься, сладости уже не кажутся такими вкусными. А я люблю получать от жизни удовольствие. Она и так короткая, – поясняет Сейдзи, мигом подчищая все тарелочки с вагаси. – Что за ёкай из сада камелий? – мрачно интересуется Натори, явно припоминая неприятные минуты в главном зале. – И когда это я успел перейти дорогу Матобе Кейдзи? Мы давно не пересекались. – Верно, – соглашается Сейдзи и быстро кладет палочки на подставку. – Ты абсолютно прав. И теперь я понял, что дело не только в личной неприязни к тебе. Ты помнишь, что он сказал? Что ты преследуешь клан Матоба. – Я-то помню, – начинает Сюити, но Сейдзи уже не слушает, а только быстро рассовывает по внутренним карманам необходимые талисманы и снадобья для помощи одержимым. – Окажи мне услугу. Прямо сейчас, Сюити. Отправляйся в храм Сугавара и изгони ёкай из сада камелий. Это недалеко, но нужно отправляться сию минуту. Этот ёкай питается силами одной девушки. Я поеду прямо к ней. – Постой, но Матоба Кейдзи-сан сказал, что совершил обряд изгнания, – Сюити поднимается и быстро набрасывает на плечи свое шерстяное хаори. – Ничего подобного. Он принял ёкай за тебя. Мне следовало быть внимательнее к нему, а ему – сказать правду. Кейдзи-сан, похоже, теряет силы, иначе он бы не дал себя обмануть. Рядом с ним стояло чудовище, а он даже не понял, что это не человек. И несколько дней назад тоже допустил промах. Похоже… его стража скоро подойдет к концу. – Но почему этот ёкай притворяется мной? – Это долгая история, Сюити. Сам знаешь, камелии – странные растения. Прочти заклинение «Разрушения иллюзий скорбящих» и всё закончится. Я буду у тебя в долгу. – Нет, – Натори упрямо вскидывает подбородок. – Это не работа и не услуга. Я сделаю это для тебя. А потом ты мне обо всем расскажешь.

VI.

Существуют очень сильные ёкай, которые могут принимать человеческий облик и вводить в заблуждение даже опытных заклинателей, но духи деревьев к ним не относятся. От созданий такого рода всегда исходит холодок, который ни с чем не спутаешь. Точно дуновение ветра после щедрого дождя. Если Матоба Кейдзи-сан полностью потерял чувствительность к ауре ёкай, то, наверное, скоро и вовсе перестанет видеть духов. Отправляясь в дом одержимой девушки, Сейзди сказал, что дядя сейчас находится в том возрасте, когда погиб прежний глава. Видимо, старший Матоба не говорил о своих трудностях даже родным и просто ждал последнего удара, мало-помалу теряя зрение. Неужели Сейдзи тоже считает, что с поста главы клана можно уйти только одним способом? Этот вопрос мучает Натори всю дорогу до храма Сугавара. Конечно, у семьи Матоба множество врагов и среди людей, и среди духов, но ведь Сейдзи заботится о своих ослабевших последователях. Почему никто не может позаботиться о нем самом, когда придет время? И правда ли, что он не представляет себе другой жизни? Сама история рода Матоба была предсказанием преждевременной кончины и, будучи сыном своего отца, Сейдзи научился шутить над этим обстоятельством. Его пытливый ум не любил ошибок, но не боялся их, и порой казалось, что весь мир для молодого главы был игровым полем или рабочим столом, подготовленным к эксперименту. В ту ночь, когда Сюити впервые переночевал в павловниевой комнате, объектом эксперимента стал он сам. Сейдзи горел идеей если не изгнать его ящерицу, то по крайней мере попробовать изучить. Он читал над телом Сюити заклинания, прикасался к коже амулетами и травами, добытыми у ёкай, и даже окропил родимое пятно собственной кровью, надрезав палец. Натори наблюдал за ящерицей с замиранием сердца – кто знает, как отреагирует даже подобная мелюзга на кровь столь могучего заклинателя? Однако тварь только бросилась от алой лужицы прочь и принялась носиться из стороны в сторону, как всегда минуя правую ногу. Озадаченно пошипев и поцокав языком, Сейдзи одарил его азартной улыбкой: – Может быть, побудешь в позиции Инь? Вдруг в этом всё дело. Ведь ты никогда и ни с кем этого не пробовал. – Ты предлагаешь это, потому что правда желаешь меня, или только из любопытства исследователя? – с усталым вздохом поинтересовался Сюити. – Я желаю тебя. И мне любопытно, – без всякого стеснения заявил Сейдзи, и его голос показался Сюити каким-то особенно глубоким и матовым, будто присыпанным пеплом. Отдаваясь ему, Натори испытал испепеляющую жадность и тоску. Он и не представлял, что может быть таким ревнивым. Весь этот жар и нежность, то двойственное чувство от прикосновения ладоней Матобы – почти гладкой и загрубевшей – он хотел сохранить только для себя. Казалось, укажи ему сейчас на будущую невесту Сейдзи, и он проклял бы ее самым страшным проклятьем. Нацеловав Сюити до беспамятства, Матоба уложил его на живот, коленом развел бедра и, как будто не удержавшись, языком провел по позвоночнику: – Мне так удобнее будет за ней наблюдать. Ты же не против? – Господин, в саду Сугавара действительно есть ёкай, и выглядит он точь-в-точь как вы. Даже выражение лица такое же, – сообщает Хиираги. – Сасаго и Урихимэ стерегут главные и задние ворота храма. – Э? И выражение лица успела заприметить? Чего он хочет? – Это просто паразит, чей-то сбежавший сон или фантазия. Он может жить, только питаясь человеческой энергией. – Ясно, – кивает Сюити. – Значит, изгнание единственный вариант. – Господин… вы знакомы с девушкой, из которой он пьет силы? Это ваша поклонница? Сюити качает головой. Сасаго и Урихимэ неразговорчивые и лишних вопросов обычно не задают, а вот Хиираги всегда ведет себя более открыто. Сердечно – если только такое слово применимо к ёкай. – Матоба-сан сказал, что ее зовут Мотидзуки Фусако. Мы с ней не знакомы, но, наверное, она могла где-то меня видеть. Ноябрьская ночь дышит прохладой, проникает в ноздри сладковатым и волнующим запахом первой гнильцы. Здесь, на юге, снег бывает не так уж и часто, и все-таки природа готовится к отдыху – если не ко сну, то к полудреме. Если бы не вынужденное расставание с хозяином поместья Матоба и не хлопоты с изгнанием духа, в Сугавара было бы чудесно даже в темноте. Имя Натори не производит особенного впечатления на полусонного настоятеля храма, а вот упоминание Матобы мигом открывает перед Сюити все двери и калитки. Хиираги неслышно ступает по правую руку. Готовясь к обряду изгнания, Сюити старается не смотреть на цветущие камелии. Это теперь они буйно разрослись и выпростали ветви в некотором беспорядке, но даже несведущий человек узнал бы в устроителе сада руку подлинного мастера. Камни, дорожки, цветы и деревья – всё продумано с величайшим пониманием гармонии. Даже зная, что в этом саду таится опасность, не находишь в себе сил отвернуться и уйти. Схожее чувство Сюити испытывал только дома, сидя на энгаве и оглядывая угодья клана Натори – от забора до забора. Ёкай в их фамильном саду не водились, зато водилось гнетущее ощущение собственной ненужности. Когда на круге изгнания находят место последние знаки и амулеты, Сюити наконец видит перед собой виновника своей ночной прогулки. Смотреть на себя со стороны странно, хочется скорчить рожицу и начать дознаваться у Хиираги, действительно ли он вот так поджимает губы и хмурится, как какой-то напыщенный школьный учитель с маленькой зарплатой? Удивительное дело, даже грубые ботинки под кимоно – и те на месте. – Значит, сейчас всё закончится? – вопрошает существо, и Сюити невольно ежится под так и не просохшим дзюбаном. Даже во время экранных прогонов с режиссером не настолько неловко. – Мне жаль. Тебя не должно быть здесь. Ёкай кивает и не двигается с места. – Тебе известно, как ты появился? Может быть… ты хочешь что-то сказать напоследок? – глупо, но Сюити действительно готов выслушать это странное создание, из чистого любопытства ли, или из милосердия – он и сам не мог бы ответить.   – Он приходил сюда и думал обо мне раз за разом. У него очень много сил…Однажды я почувствовал, что могу отделиться от его воспоминаний, а эти камелии приютили меня, стали моим домом… Я не хотел вредить девушке, она просто была… вкусной. – Это всё? – тихо спрашивает Сюити, готовясь хлопнуть в ладоши. – Я его вечная слабость, он это знает. Он обязательно ошибется снова… – Господин, – подает голос Хиираги, и Сюити почти машинально ударяет ладонью о ладонь. Из чистого упрямства он хотел вначале прочесть не «Разрушение иллюзий скорбящих», а «Очищение имен», но теперь понимает, что лучшего заклинания Сейдзи посоветовать не мог. Через несколько минут исчезает даже остаточная энергия, и ветер, играющий в иссиня-зеленой листве камелий начинает звучать иначе – хаотичнее, бессмысленнее. Дух успел напитаться чужой энергией, и притом энергией человека незаурядного, так что после обряда изгнания у Сюити немного плывет перед глазами. Хиираги стоит, соединив рукава, и смотрит на сад – по крайней мере, так кажется по развороту ее жутковатой маски. – Господин, вы вернетесь в поместье?                                                              VII. В доме семейства Мотидзуки переполох. Старшая дочь, Фусако, второй день лежит больная, и никакие выписанные городским врачом лекарства ей не помогают, а тут еще посреди ночи в ворота звонит мужчина в гербовом кимоно и со старомодной прической воина. Господин Мотидзуки и седовласая экономка узнают в госте главу Матоба. – С молодой госпожой все будет в порядке, – обещает Сейдзи, коротко кивая домашним. – Мне не нужно никакого вознаграждения. Просто позвольте провести обряд изгнания. Путь в спальню Фусако преграждает красный от сдерживаемых слез мальчуган лет пяти. Выставив вперед кулак, он угрожает Сейдзи: – Не смейте вредить сестре! Сопротивляющегося ребенка уводит девочка с двумя высокими хвостами над ушами – похоже, ученица средней школы. Выходит, детей всего трое. Отец и мать не решаются оставить дочь наедине с мужчиной, и, обмирая от страха, ждут за пределами комнаты, но при раздвинутых сёдзи. Матоба привычными, доведенными до автоматизма движениями чертит на полу круг специальным маслянистым мелом, которым можно рисовать даже на татами. Фусако лежит на футоне, накрытая пышным одеялом до самого подбородка, вся в поту и без сознания. Ее глаза быстро-быстро двигаются под посиневшими веками. Прежде чем начать, Сейдзи кладет руку на ее холодный лоб. Мать Фусако сказала, что девушка успокоилась совсем недавно, а до этого горела, как в огне, бредила и металась на постели. Значит, Сюити уже закончил в саду Сугавара. И всё-таки, пока ёкай из камелии живет в воспоминаниях Фусако, она остается в опасности. Сейдзи проделывал это сотни раз: перекладывал на круг тела детей, мужчин и женщин, стариков и старух, думая только об одном – как лучше и быстрее сделать дело. И вот, впервые за много лет, обхватив руками чужую плоть, пораженную болезнью, он вдруг чувствует легкий, но болезненный, совершенно ненужный укол сострадания. Убирает от лица влажные пряди волос, выбившиеся из косы, накрывает одержимую своим хаори, хотя в этом нет никакой необходимости – работы тут минут на десять, а то и меньше. Читая заклинание, Сейдзи досадует на Сюити и не его мягкое, по-своему податливое сердце. Упрямый дурак, он так боялся заразить Матобу своим ёкай, но в итоге заразил чем-то другим – для главы великого клана в лучшем случае бесполезным. Фусако приходит в себя уже за полночь. Экономка уговорила хозяев пойти отдохнуть, а сама уселась сторожить у входа в комнату. В ночной тишине усадьбы Мотидзуки слышно, как размеренно она дышит – наверняка задремала, сидя в сейдза. Сейчас на подобное способны только старики, молодежь и чаю в такой позе не может выпить в свое удовольствие. Сейдзи сидит у футона Фусако, сунув руки в рукава – жаровня уже остывает, а хозяйничать в чужой спальне, конечно, невежливо. Холод не беспокоит его, он привык к ночной сырости деревянных домов, и эта просторная старая усадьба навевает на него приятные мысли. Учтивые люди, знающие свое ремесло, хорошо воспитанные дочери, чудесный младший сын. В такой семье даже самую простую пищу подают в лакированной посуде и подушки для сидения набивают полынью, чтобы одежда гостей перенимала приятный горьковатый аромат. Когда над крышами соседних домов появляется тонкий, будто сточенный, месяц, Фусако открывает глаза и тут же испуганно приподнимается на локтях. Мочки ушей у нее тотчас розовеют. – Матоба-сан! Как неловко. – Между заклинателями и лекарями нет особенной разницы – по крайней мере, так считалось в старину. Смущаться здесь нечего. К тому же, я уже ухожу. Я лишь хотел убедиться, что ваш разум не пострадал. – Значит, я и впрямь была одержима? – Фусако вновь заворачивается в одеяло, но на футон не ложится, устраивается на постели и подгибает ноги, как ребенок, навострившийся слушать ночные кайданы. И всё же, даже сейчас она выглядит по-взрослому женственно – даже старше, чем Матоба.  Сейдзи едва удерживается от улыбки, глядя на нее. Когда-то очень давно они с сестрой сидели вот в таком убежище из одеяла и рассказывали друг другу истории о духах, зловещих предзнаменованиях, ядах и противоядиях, скрытых сокровищах, древних гаданиях на черепашьих панцирях, о «днях, разбивающих хранилище» 3, и о чудесной траве цукигуса, которую видно только в лунном свете. Эти дни остались в далеком прошлом и Сейдзи считал, что они потеряли всякое значение, коль скоро сестра решила покинуть свою семью. Видимо, это было не совсем правдой. – Тот ёкай в облике господина Натори питался вашими силами. А сил у вас, похоже, много. Вы, Мотидзуки-сан, случайно не видите того, что не доступно другим? – Бывает, я вижу странные вещи, – шепчет Фусако и тут же отводит взгляд. – Но вы сказали, что тот дух появился из-за вас. Вы смотрели на камелии слишком часто. И я смотрела. Выходит… мы с вами породили чудовище? Сейдзи все же прыскает от смеха. – Да уж, знакомство наше немного не задалось. Но к чему теперь об этом думать. Ошибки, которые можно исправить, я склонен принимать за опыт. – Вы отнеслись ко мне с большим вниманием. А я вам, кажется, нагрубила. Как я… могу вас отблагодарить? – Я лишь устранял последствия своей неосторожности. Но раз уж вы об этом заговорили, не могли бы вы оказать мне услугу и взять на попечение котенка?

VIII.

Возвращаться в поместье Матоба в отсутствие хозяина Сюити посчитал неприличным, по крайней мере, так он объявил любопытной Хиираги. Истинная причина его отъезда в город заключалась в том, что у него просто не было сил взглянуть Сейдзи в лицо. Не было сил слушать его глубокий волнующий голос и вдыхать запах его тела, от которого у него, кажется, выработалась зависимость. Сюити хотелось бежать прочь из деревни, еще сильнее, чем шесть лет назад и еще дальше, чем в тот раз, проклиная свою странную судьбу и кровь древних кланов, которая течет в их с Сейдзи жилах. К тому же, на половину седьмого у него была назначена фотосессия в парке Нисикигаока, и Сюити уцепился мыслью за это обязательство. Дела мира смертных показались ему спасительными в ознобе осеннего утра. Менеджер и гример осмотрели его бледное лицо неодобрительно, но воздержались от комментариев. Водитель Матобы подъезжает к парку ровно в десять, когда фотограф убирает последнее оборудование, а Сюити кланяется помощникам и благодарит агента за наставничество. Хмурый тип в безупречном костюме-тройке без каких-либо вступлений сообщает, что его ждут в поместье. – Дело срочное, – добавляет водитель, когда Сюити устраивается на заднем сидении. – Вы эту фразу заготовили на случай, если я начну сопротивляться? Видите же, что я не спорю. – Хозяин предупреждал, что вы не захотите ехать, – пожимает плечами Ханэда (кажется, так его зовут). – А я и не хочу, – устало отзывается Сюити. – Но раз уж он не поленился вызвонить моего менеджера, значит, всё и правда серьезно. Или вы за мной следили? Шофер не отвечает, и Сюити отворачивается к окну. Верно: ведь Матоба вчера говорил о каком-то важном деле. Видимо, он надеялся взять Натори с собой на какое-то каверзное задание, но из-за духа в саду Сугавара эти планы нарушились. Чувствуя, как в горле встает ком, Сюити достает из внутреннего кармана сложенную панаму и очки. Сейдзи пьет чай на энгаве и играет с котятами. Усатая банда заметно подросла и уже навряд ли помещается в корзинку, которую заботливый хозяин для нее обустроил. Мать, избалованная и раскормленная, уже не особенно следит за выводком и предпочитает отдыхать в одиночестве. Сюити идет через сад и видит издалека, как Матоба подзывает слугу и отдает ему черного котенка, что-то говорит, напоследок чешет своего любимца за ухом и как-то принужденно возвращается к подносу с вагаси. Метелка для игры с кошками остается лежать на энгаве. – Успел хоть немного поспать? – интересуется Сейдзи, знаком приглашая Сюити сесть рядом с собой. – И спасибо тебе за вчерашнее. Эта часть поместья выглядит безлюдной, а энгаву перед входом в павловниевую комнату отчасти закрывает буйно разросшийся клён – уже оранжево-красный. И всё же, яркий дневной свет и по-осеннему просторный сад на фоне безоблачного неба никак не располагают к откровенности. Сюити начинает этот разговор только потому, что на уме у него только одно это, со вчерашней ночи в Сугавара. – Ты однажды сказал, что изредка… тот одноглазый дух идет на хитрость и принимает облик родных и дорогих тебе людей. Кем он притворился в ту ночь, когда ты был ранен? Сейдзи наливает Сюити чай, придержав рукав, и тут же добавляет в чашку немного настойки женьшеня. Его здоровый глаз с удлиненной, чуть приподнятой к виску прорезью века глядит спокойно, без тени печали или смущения. – Отвечай, – требует Сюити, комкая край его хаори. – Ты знаешь, кем, – Матоба решает отделаться от него своей мягкой, двусмысленной улыбкой. – Всегда догадывался, не так ли? – Но почему, – выдыхает Сюити. – Неужели ты настолько… – он даже не может договорить, так невыносимо это открытие. Он запинается на полуслове, и у Сейдзи, похоже, иссякает терпение. – Какой смысл говорить об этом теперь? Мы шагаем по теням, вся наша жизнь состоит из столкновений с ёкай. Пей свой чай, Сюити, у нас нет времени. – Что мы должны делать? – Натори проглатывает горькую и горячую воду, стараясь не дышать. Его тотчас же бросает в жар – женьшень заставляет ци струиться по меридианам тела с удвоенной силой. Эта искусственная бодрость отвлекает, немного притупляет воспоминания о том, что он увидел в саду с камелиями. – Ты знаешь водопады Сирайтоно на реке Мидорикава? – деловито интересуется Сейдзи.  – Да. Там неподалеку есть большой разлом, – кивает Сюити, отирая испарину, выступившую на лбу. – Не большой, а огромный. Это главный разлом острова, и вот уже несколько недель от него исходит невероятная по силе энергия. Месяцы Земли всегда самые удачные для такого рода дел 4, но вот странность – с приходом ци Воды разлом стал еще активнее. Сегодня день Крысы, как раз подходящее время. Я хочу узнать, что там происходит. – И напитаться энергией разлома, – Сюити качает головой. – Или попытаться поймать какого-нибудь особенно сильного ёкай, привлеченного этой энергией. Это безумие, Сейдзи. – Это шанс, который бывает лишь раз в жизни. Я хочу, чтобы ты пошел вместе со мной. Мы должны успеть к часу Козы, поэтому нужно торопиться. – Жадность до власти уже привела клан Матоба… вот к этому. И ты намерен пойти еще дальше! И я, идиот, спрашивал, хочешь ли ты оставить… – Сюити повышает голос, но вынужденно замолкает – на энгаву выходит Нанасэ, как всегда собранная, жесткая и мужеподобная, даже в кимоно с нарядным поясом-оби. Порой Натори размышлял с некоторой иронией, распространяется ли ее неприязнь к мужчинам на него самого или она делает ему небольшую скидку из-за своего босса и в прошлом подопечного? Матоба Сейдзи, похоже, был единственным существом противоположного пола, к которому она испытывала привязанность. – Мы отправляемся, – объявляет Сейдзи и поднимается с энгавы. На секунду мелькает полоска обнаженной кожи ног над белоснежными таби, и Сюити невольно ловит взглядом ее ни с чем не сравнимый матовый цвет – цвет нетронутого солнцем тела. Всё это безнадежно и совершенно неотвратимо. Сейдзи просит водителя подвезти их к реке со стороны моста Найдадзин. Сам мост очень высокий, его строили так, чтобы дорожное полотно соединило горы по кратчайшему пути, а Мидорикава в этом месте мелкая, пересеченная валунами – можно перейти вброд. Середина часа Козы, солнце еще высоко, и тени только-только начинают удлиняться, но в лесу и на рисовом поле, притулившемся в горной ложбине, тишина, как в глухую зимнюю полночь. Не поют птицы, молчат осенние насекомые, даже ветра нет, и лишь из-под земли, откуда-то из недр острова неумолимо струится горячая и вибрирующая ци. Сюити вспоминает далекий летний день, когда они с Сейдзи лежали на вершине горы, упражняясь в Ди-ли. Упражняясь в собственной взрослости (он тогда проиграл). Даже приникнув телом к Жиле Дракона, Сюити не ощущал такой страшной, неконтролируемой силы, идущей снизу. Энергии так много, что его начинает мутить, и он упирается руками в колени. Нанасэ реагирует первая: – Нужно уходить, босс. Сейчас же. – Слишком поздно, – задумчиво отзывается Сейдзи. – Теперь попробуем что-нибудь сделать. Но вы – возвращайтесь в поместье. – Это неблагоразумно! – спорит Нанасэ, и Сюити, пожалуй, никогда не слышал у нее такого голоса. Он сам не очень-то разбирается в подобных вещах, но ему кажется, что именно так должна звучать мать, когда ее ребенку грозит смертельная опасность. – Матоба. Великий ёкай под островом пробудился, есть все признаки. Ничто не сможет его остановить, сейчас он начнет переворачиваться. Если бы был хоть один шанс… неужели оммёдзи прошлого не попытались бы?! – Это приказ. Вы что, хотите, чтобы Ханэда так и остался стоять на горном серпантине во время землетрясения? Уезжайте. – Когда-то я пообещала вашему отцу… – Это уже не имеет никакого значения, – качает головой Сейдзи. – Вы дали обещание прежнему главе. Теперь глава клана – я. Стиснув кулаки, Нанасэ идет прочь, а Сейдзи достает из рукава компас-лопань и даже не смотрит ей вслед. У Сюити наконец получается привести внутреннюю энергию в некое подобие баланса. Выпрямившись, он рассматривает берег реки и рукотворные каналы, отведенные к полю внизу. Неровные, разноцветные заплатки – где-то коричневое, где-то еще желтое. Когда начнется землетрясение, что будет с Мидорикавой? Станет ли она полноводнее? Весной здесь случаются очень высокие приливы. Его обрывочные размышления прерывает появление двух человеческих фигур со стороны леса. Двое парней – повыше и пониже – не спеша идут к реке; но вот, тот, что выше ростом, почти останавливается, трогает лоб, второй тоже замедляет шаг, оглядывается по сторонам. Честное слово, этот день не мог стать еще хуже. – Там Нацумэ, – хрипло выговаривает Сюити и указывает Сейдзи рукой на ребят. – И с ним его школьный друг, Танума. Нужно срочно увести их отсюда. – Невероятно, – улыбается Сейдзи. – Как по расписанию! Если они захотят остаться, мы можем кое-что попробовать. Этот его дружок годиться на что-нибудь? – Не вздумай! – шипит Сюити. – Ты понимаешь, что они дети? Это не какая-то заварушка с изгнанием. Возмущение снова выводит его из равновесия, к горлу подкатывает желчь. Сейдзи, на первый взгляд, держится спокойно, но на щеках проступил нездоровый румянец. Сюити готов спорить, что все эти саркастичные замечания даются ему тяжелее обычного. – Мы их спросим, – якобы примирительно заключает Матоба и машет мальчикам рукой, давая знак, чтобы они поскорее подошли ближе. Нацумэ выглядит встревоженным, а Танума – откровенно больным, так что приветствие проходит довольно сумбурно. Такаси едва ли доволен тем, что его друг столкнулся с Сейдзи. И как назло, с ребятами нет Мадары, который мог бы унести их подальше от этого злополучного места. – Сенсей сказал, что выше по течению реки у них какая-то пирушка с другими ёкай. Вроде бы там есть какой-то разлом, и они черпают из него энергию, – объясняет Нацумэ, с беспокойством поглядывая на друга. – Тануме здесь нехорошо, мы хотим уйти. – Разлом тянется по всему руслу реки. Сама Мидорикава – и есть разлом, – уточняет Сейдзи. – Но выше по течению он становится еще шире. Нам туда путь заказан. Вы слышали легенду о карпе, который живет под островом и время от времени переворачивается с боку на бок? Мальчики неуверенно кивают. – Сегодня наша рыбка перевернется. А если точнее, то в течение часа или того меньше. И если это случится, будет большое землетрясение. – А мы стоим на разломе, – Нацумэ переводит взгляд на Сюити. – Натори-сан, зачем вы здесь? Почему не уходите? – Мы попробуем что-то сделать, – сам себе не веря, объясняет Сюити. – Не уверен, что хоть кто-то на это способен. Не представляю, как удержать столь могущественного ёкай и возможно ли его изгнать. И если возможно, то что тогда будет с островом. – Нужно лишь погрузить его обратно в сон, – в голосе Сейдзи слышен опасный азарт, он уже приготовился к очередному эксперименту и ни за что не отступится. Сюити это понимает, но вот ребята, похоже, пока не осознали всю глубину безумия его замысла. – Я помогу, – кивает Нацумэ. – Скажите, что нужно делать. Танума, а ты… Сейдзи с любопытной улыбкой некоторое время наблюдает за спором ребят, который они ведут страстным шепотом, отойдя на два шага, – явно волнуясь и стесняясь старших. – Нужно было догнать Нанасэ и отправить мальчиков вместе с ними, – выдыхает Сюити. – Ханэда и Нанасэ тоже могут пострадать. Все могут пострадать, потому что… судя по всему, землетрясение будет ужасным, – Сейдзи уже подобрал какую-то палку, вынесенную на берег течением, и чертит на крупном речном песке квадрат со стороной в три сяку 5. Значит, он решил воспользоваться классической структурой пяти элементов. Земля в центре, это их остров, сотрясаемый огромным ёкай. Четыре человека по углам – по одному на каждую стихию. Сейдзи уверен, что мальчики останутся и помогут. Четыре человека должны будут держать ёкай в образе чудовищного карпа, надеясь, что усыпляющее заклинание подействует. Смогут ли они с Сейдзи одновременно контролировать движения духа и концентрироваться на нужных словах? – Мы с вами, – объявляет Нацумэ, уже не такой решительный, как вначале. Еще бы, он ведь переживает за Тануму, который явно очень чувствителен к земляной ци. На мальчике лица нет. – Очень хорошо, – кивает Сейдзи. – Танума-кун, ты тоже видишь ёкай? – Только тени, – Танума опускает взгляд, и Сюити едва удерживается от того, чтобы встряхнуть его. В перевернутом мире заклинателей невозможность видеть ёкай приравнивается к увечью, и юный Танума как будто принимает правила этой жестокой игры. И всё это из-за беспокойства за Нацумэ. – Как странно, – удивляется Сейдзи. – Даже в этом хаосе я чувствую твою ауру, ты очень сильный. В любом случае, ты пригодишься мне… для устойчивости конструкции. Зрение здесь не нужно. Ты, Танума-кун встанешь на восточные ворота, вот сюда. Не волнуйся, тебе будет помогать дракон, это самое счастливое направление. Нацумэ-кун займет южный угол, под покровительством феникса. Дракон и феникс – отличная комбинация, не так ли? Сюити только качает головой. Даже на волосок от смерти Сейдзи не изменяет себе. Должно быть, ему по-своему приятно и грустно смотреть на этих двоих. Пяти минут разговора с ребятами хватает на то, чтобы понять, как они привязаны друг к другу, как бережно стараются нести то, что получили в дар. Два мудрых взрослых ребенка, у которых им с Сейдзи даже теперь еще есть чему поучиться. – Натори-сан встанет на северные ворота, – продолжает Матоба. – А я на западные.   Западные ворота – металлические – всегда считались в оммёдо самыми страшными, ведь ими правит смерть. С запада приходят самые жуткие ёкай, на западе начинается сезон осени, запад стережет тигр, который убивает слабых и сомневающихся. Сюити заступает Сейдзи дорогу. – Не вставай на западные, лучше я. – Не продержишься и четверти часа, – бросает Матоба и оттесняет Сюити в северный угол. – А ты мне нужен. У Нацумэ-куна большие способности, но он ведь не хочет учиться. Он ничего не умеет и не знает ни одного заклинания! Верно, Нацумэ-кун? Такаси не отвечает, только переглядывается с Танумой. Танума трет вспотевший лоб: – Где же сенсей? – О, не стоит надеяться на ёкай, – холодно улыбается Сейдзи, наполняя внутренность квадрата знаками, символизирующими связь стихий, при помощи всё той же палки. – Им нет дела до наших бед. Ведь ёкай не гибнут от землетрясений, а люди – еще как. Тут и весь маленький парад сотни демонов, который ходит за Нацумэ, не пригодился бы. Пока Сейдзи заканчивает последние приготовления, Сюити нащупывает во внутреннем кармане две-три бумажных куколки. Он слышит встревоженный голос Хиираги и остальных сикигами, но мысленно велит им не показываться. Сейдзи прав – от духов здесь не будет никакой пользы, и вся надежда только на то, что подействует заклинание. Когда под ногами начинает ощущаться вибрация, похожая на утробный гул старого метро, они берутся за руки. Сейдзи объясняет ребятам, что нужно представить, как они удерживают внутри квадрата что-то большое, давят на крышку, под которой барахтается рыбина, огромный и глупый карп. Сюити усилием разделяет свое сознание на два потока – одна его часть тоже держит крышку, а другая вторит Сейдзи, когда он начинает читать «Десять тысяч лет мирного сна и благоденствия». Заклинание редкое и почти никогда не используется в современном экзорцизме и Сюити боится, что перепутает слова. – В грудь как будто кипяток наливают. Меня сейчас вырвет, – это голос Танумы. Сюити закрыл глаза, чтобы было легче сосредоточиться. Похоже, Сейдзи направляет в него часть своей энергии, чтобы он не отключился раньше времени. Сам Сюити, едва они начали, почувствовал противный медный привкус во рту – это носом пошла кровь. Как выясняется, заклинание Натори помнит наизусть, хотя заучивал его очень давно, еще сидя в кладовке родового поместья. Они с Сейдзи заканчивают почти одновременно, с разницей в секунду или две, и монстр где-то там, под их ойкуменой, вознаграждает их недовольным толчком. Все они едва удерживаются на ногах. – Не сработало, – шепчет Сюити. – Прочтем еще раз, – отзывается Сейдзи. – Давите сильнее. На этот раз Натори решает не зажмуриваться. Нацумэ смотрит на него широко раскрытыми глазами – ах, да, он же заливается кровью. Сейдзи расставил ноги пошире, на виске у него выступила вена. Танума совсем плох, и когда они с Матобой добираются до середины заклинания, просто обмякает, ударяется коленями о землю. Сюити догадывается, о чем думает Сейдзи (умудряется думать, одновременно удерживая пошатнувшуюся конструкцию и читая высокопарное и откровенно зубодробильное «Десять тысяч лет мирного сна», сочиненное еще Абэ-но-Накамаро): кто будет последним. Если они с Сейдзи потеряют сознание и останется один только Нацумэ, у них не будет ни единого шанса, ведь удержать ёкай силой невозможно. Перед тем, как начать в третий раз, Сюити всё же выпускает в замерший, будто загустевший воздух двух бумажных куколок. Сейдзи провожает их взглядом и сжимает его ладонь своими сильными шершавыми пальцами. Это короткое пожатие становится последним, что Сюити способен прочувствовать своим немеющим и в то же время перегретым земляной ци телом. Он падает на песок и видит только черноту, но где-то за пределами этой черноты, которая заполняет не только глаза, но и уши – всё его существо – как будто слышны голоса. Низкий рык Мадары, решительный окрик Нацумэ, а затем еще чьи-то голоса, больше похожие на рокот, с которым пенноцветные волны ударяются о скалы на далеком побережье. – Натори. Вставай сейчас же, – требует Сейдзи и тянет его сесть. Глаза слезятся, мир кажется размытым и раздробленным на части, и Сюити никак не может сориентироваться, до тех пор, пока Матоба не снимает с его переносицы разбитые очки. Подбородок и грудь Сейдзи залиты кровью, на правом рукаве хаори тоже темное пятно. Чуть поодаль Нацумэ брызгает на лицо Танумы воду из своей походной бутылки – мальчуган выглядит изможденным, но целым. – Кто был последним? – откашлявшись, спрашивает Сюити. Тошнотворное ощущение почти прошло, но зато раскалывается голова, как после корпоративной пьянки, которая вышла за пределы субботы. – Нацумэ-кун. Я отключился на пару минут в самом конце. Всё хорошо, но нам нужно поскорее уйти отсюда. Тут ёкай собрались со всей округи, а мы без сил до завтрашнего утра, это как минимум. Господин кот великодушно отвлекает своих чудесных собутыльников, как он выразился. – Мадара? – улыбается Сюити и тут же морщится. – Значит, заклинание подействовало. Подумать только, ты спас тысячи людей. – Заклинание не подействовало. Ты позвал Бога срединных вод и Богиню пены на воде, и они откликнулись.

IX.

Натори Сюити воззвал к богам моря, и они выполнили его просьбу – усыпили великого ёкай под островом. Сейдзи рассказал об этом одной лишь Нанасэ и она внимательно его выслушала. К моменту прибытия заклинателей, Нацумэ и его трогательного друга в поместье, она уже поняла, что всё закончилось благополучно и взяла себя в руки. Детей накормили, дали им позвонить домой и отправили ночевать в пионовую комнату, а героем дня хозяин поместья занялся самолично. Сюити выглядел усталым, сбитым с толку и едва ли не виноватым, как будто способность общаться с богами была чревата уголовной ответственностью. Только смыв кровь, переодевшись в чистое и оказавшись на разобранном футоне, они оба позволили себе наконец устрашиться смерти и отпраздновать жизнь. Поэтическое сравнение любовников с шелковичными червячками в одном коконе всегда казалось Сейдзи слишком забавным, но в ту ночь он оценил тонкочувствование литераторов прошлого. Притиснувшись друг к другу без всякой одежды (любопытно, делали ли это Абэ-но Сэймей и Минамото-но Хиромаса, нарушая запреты эпохи Хэйан), они с Сюити дышали друг другом и приникали губами к сонной артерии, считая удары чужого сердца. Возбуждения не было, но была нежность и смирение, которому они немного научились у двух школьников. – Ты уже родился? – едва слышно спросил Сейдзи, когда тени за раздвижными дверями стали глубже. Месяц был еще тонкий, но по-осеннему яркий. В такие ночи ёкай пьют саке до самого утра, и людям хочется писать стихи и тосковать. – Я родился на рассвете. Какая же здесь в деревне тишина… – Ты моя тишина, Сюити. Услышав это признание, во много раз более откровенное, чем все эти громкие фразы на западный манер, Натори приподнялся на локте и заглянул ему в лицо. – А ты моя. Сейдзи кивнул и прикрыл глаза, будто принимая подарок, и тут же спохватился: – Не знаю, что тебе подарить. Чего бы тебе хотелось? – Завтра в поместье пришлют коробку. Надень то, что будет внутри, и пойди со мной в чайный дом в Хетами – тот, что держит госпожа Синомия, – попросил Сюити и ласково растер между пальцев отросшую прядь его волос, словно бы и она могла чувствовать ночную прохладу. – Который с садом хурмы? Сюити кивнул, обдал его губы теплым дыханием и медленно прижался к ним своими – с тем особенным, влажным и волнующим звуком, от которого мурашки по телу, даже если слышишь его в кино. Утром Сюити уехал на какой-то пресс-релиз и встречу с агентом, Нацумэ и Тануму развез по домам Ханэда, а Сейдзи отправился завтракать и принимать дела грядущего дня. Нанасэ едва дождалась, пока глава положит в рот первый пирожок-мандзю, украшенный кленовым листом, и сразу же приступила к насущному: – Я слышала, вы подарили своего любимого котенка Фусако Мотидзуки. Она прислала вам осенние сладости – сама сделала, даже рис отбивала вручную, так мне доложили. Что велите послать в ответ? – Пошлите и ей сладостей, – равнодушно отвечает Сейдзи, расправляясь с омлетом. Вероятно, его мать была бы в ужасе, видя, как он мешает основные блюда и десерт, но и у сильных мира сего должны быть какие-нибудь странности. – И больше ничего? – уточняет Нанасэ. – Я разузнала о ней и о ее семье. В роду Мотидзуки были духовидцы, и сама девушка, кажется, обладает определенными способностями. Ее мать родила троих здоровых детей. И… насколько я поняла, вы сочли Мотидзуки-сан приятной компанией. – Нет. Этого не будет. Я не смогу выполнить долг перед кланом с Мотидзуки-сан. Нанасэ, конечно, не смеет спросить почему. Наверняка она подумала совсем не о том, что он имеет в виду, но Сюити это не заботит. Он привык к тому, что даже такие умные люди, как Нанасэ, не всегда правильно его понимают. – Как скажете, господин. – Пусть сыновья Кэйдзи-сана познакомятся с ней при случае. Если она войдет в клан как моя сестра, мне будет радостно. На чайную с садом госпожи Синомия опускается вечерний свет – уже фиолетовый и как бы растворяющий тени. Сумерки дня в сумерки года. И только ярко-оранжевые плоды хурмы выделяются на фоне блекнущего неба и потемневших от времени досок дома. Оранжевый – цвет упрямства, и поистине упрям тот, кто ждет среди этой хурмы главу великого клана Матоба. Сейдзи пришлось сжечь хаори, запачканное кровью, ведь заклинатель не может носить нечистое, как и не может заниматься призывом или изгнанием с открытой раной. Словно по заказу, от Сюити пришло другое, окрашенное каноко-сибори. В старину про такое говорили «боги даруют вещь на замену». Презабавно, учитывая то, что удалось Натори вчера. – Я не смогу носить его каждый день, хотя очень бы хотелось, – сетует Сейдзи и как бы невзначай поворачивается к Сюити вполоборота, чтобы он мог рассмотреть рисунок и на спине, и на рукавах. Мужчине на свой подарок всегда приятно взглянуть, это Матобе хорошо известно, ведь он и сам мужчина. Сюити разглядывает его без улыбки, как будто задумавшись, а потом говорит: – Госпожа Синомия не собирает урожай, оставляет птицам, но нам разрешила снять первую пробу. Раз уж мы шагаем по теням, то мало чем отличаемся от птиц. В руках у него маленький нож для фруктов. Пропустив пару вздохов, Сейдзи наблюдает, как Сюити выбирает самый спелый на вид плод, похожий на волшебный мяч с древнекитайских гравюр, и срезает с ветки. Они прокусывают плотную шкурку, умытую утренним дождем, почти одновременно, пока Натори держит хурму четырьмя пальцами, как чашечку для саке. Сок течет по подбородку, и они оба, немного смутившись, отирают лица платком Сюити. Конечно, у Сейдзи тоже есть платок, но он медлит, чтобы достать его из внутреннего кармана хаори. – Сладкая, – удовлетворенно подтверждает Сюити общее впечатление. – Держу пари, это только из-за тебя. Мне не везет в таких вещах. – В шестнадцать лет об этом не думаешь, но весь секрет в том, чтобы пробовать действительно одинаковые вещи. Тогда даже неудача покажется не слишком досадной. Сюити молчит. На лице у него снова какое-то трудно передаваемое выражение – будто нашел в старом свитке незнакомый иероглиф и теперь мучительно пытается вспомнить его значение. Сейдзи с удовольствием поглощает серединку хурмы – самую лакомую, твердо-мягкую, и бережно складывает косточки в платок, который даже не думает отдавать назад. – Я хотел сказать тебе, Сюити… Вчера я увидел, что мягкое сердце способно побороть металл. Но это вовсе не означает, что можно рассчитывать на помощь богов постоянно. И что следует брать в услужение никчемных сикигами, которых сломали и выбросили предыдущие хозяева. Что у тебя там, клуб униженных и оскорбленных? – Ты читал Гюго? – Сюити выслушивает его с удивленной улыбкой. – В школе проходили, разве не помнишь? Мне не понравилось. Они все там ужасно жалкие и постоянно плачут. Рано или поздно, все узнают о том, что ты сделал. И ты будешь в опасности. – Ты сохранишь косточки? – вместо ответа говорит Сюити. – Хочу посадить их в саду поместья. Кто знает, может быть, это будут единственные семена, которые я смогу посеять. 1.Ритто – начало зимы по японскому традиционному календарю. В солнечном календаре приходится обычно на 7-8 ноября. С приходом ритто заметно холодает по ночам, утром и вечером бывает иней, несмотря на то, что днем может быть очень тепло. 2.Пять полных циклов – 60 лет, важный водораздел в системе отсчета возраста на Дальнем Востоке, время подведения итогов жизни и наступления старости. За 60 лет человек проживает все возможные сочетания животных и стихий по традиционному календарю фэн-шуй. (Всего существует 12 животных зодиака и пять стихий: Вода, Огонь, Дерево, Металл и Земля). 3.«Дни, разбивающие хранилище» – в учении фэн-шуй особые дни, когда человек может достичь успеха, получить какую-то выгоду или обрести некие блага. 4.Месяцы Земли – месяцы Собаки, Козы, Быка и Дракона. Считается, что в определенные периоды слишком сильная энергия Земли может вызвать оползни, землетрясения и прочие катаклизмы подобного толка. 5.1 сяку равен 30,3 см.