Das erste Symptom ist Euphorie

Правда, хочет сказать Дрим, — весьма субъективное понятие, не ограниченное ни моралью, ни религией, ни влиянием каких-то инфернальных сил тем более (завравшиеся Боги, в целом, могут идти нахер). В контексте хаоса, происходящего конкретно в этом месте и конкретно в это совершенно неспокойное военное время, правда — это те убеждения и моральные установки, на которых вы выбираете строить свою личность. У каждого она (и убеждения, и прочее) своя. Это не такая проблема, как может прозвучать: в конце концов, каждый человек — полноценная осознанная личность, способная на рефлексию и, как следствие, исключительное представление собственной истины. Это не проблема. Проблема не в этом. Складывать своё впечатление о реальности и иметь собственное мнение, конечно, дело исключительно человека, и никого другого оно не касается. Но вот диктовать его массам — тут уж, извините, право авторитетов. Дрим без всякой робости вполне уверенно может называть себя авторитетом. Просто очень важным и влиятельным человеком. Влиятельнее Шлатта, влиятельнее Уилбура и его продымленных хуаной мозгов, влиятельнее каждого придурка, который считает себя достаточно компетентным для того, чтобы указывать, что ему делать. Знаете, что подобные Дриму люди делают с такими выскочками? Подвешивают за языки и заживо хоронят, что Дрим, конечно же, не делает, ибо слишком гуманен для такого, но в теории может. Нет человека — нет головной боли от его выходок. Да уж, если б всё было так просто. Правда заключается в том, что этот день с самого начала обещал быть паршивым. Если пытаться обозначить отправной пункт череды неудач, которые сопровождали Дрима с раннего утреннего (даже скорее ночного) часа, то это определённо точно был поезд. Поезд, перевозивший ресурсы и по неведомым причинам сошедший с путей, заставил подорваться вообще всех — до первых рассветных лучей Дрим рвал глотку где-то в полях, пытаясь руководить и решать проблемы. В темноте, в тусклом свете фонарей сверкая фосфорным, луноподобным ликом маски, запугивал всё живое, выясняя, кто за этот пиздец ответственен, и пытаясь что-то оперативно предпринять. Сатанея, конечно же, с каждым мгновением всё больше. Как может быть иначе. И сейчас, в непозволительно ранние двенадцать часов дня он, пребывая в пресквернейшем настроении, чеканит шаг по аспидному мраморному полу Белого дома, распугивая первых попавшихся слуг и секретарш. Отточенный бюрократический аппарат не спит и безостановочно жужжит, пыхтит, работает — ещё час до обеденного перерыва, и все, трудясь в поте лица за перьевыми ручками и печатными машинками, вздыхают по обеду, умудряясь не отвлекаться от своих первостепенных задач. Правда в том, что каждый здесь, как шестерёнки и рычажки в редстоун-механизме, должен быть на своём месте — так что Дрим приблизительно представляет, где именно в этом упорядоченном хаосе искать того, кто ему нужен. Шлатт ночует в своём кабинете — это ему говорит и крошечная секретарша в неприятно колючей кофте, и мальчишка-посыльный, и вообще, кажется, все, кого Дрим встречает на своём пути. Делятся с удовольствием — сразу, как видят нашивки на мундире. Они, эти звёздочки и безымянные флаги, этот лунный блин с карикатурной улыбкой, с фантастической силой развязывают языки каждому — вероятно, если бы Дрим задерживался около каждого несчастного на секунды больше, ему бы с лихвой выложили всю подноготную этого вшивого местечка. Кто, где, с кем, о чём говорили, что на завтрак ели, где сейчас находятся, и далее, далее, далее. Они все, шестерёнки системы, знают, что значат нашивки, и знают, что будет, если не выполнять требования таких особенных помеченных персон. Ни Дрим, ни его люди пыток не гнушаются. Даже если к концу дня от добровольно выболтанного бреда раскалывается голова. Поэтому Дрим знает, почему Шлатт ночует в кабинете — домой его банально не пускают. Кто-то снова поднял крик, кто-то снова учинил семейные разборки, и баран теперь, вероятно, красуется очень живописным поплывшим лицом. Мерзость. Остаётся надежда, что он будет достаточно вменяем, чтобы выслушать новости. Дрим около тяжёлых, изящных дверей в чужой кабинет — обычно они заперты, но перед таким человеком как он распахнутся всегда. До него здесь стояли и ковырялись носком в ворсе протёртого ковра сотни, если не тысячи человек — каждый Божий день, Божий час и так далее. Они работают и пытаются расшевелить Шлатта, чтобы тот тоже выполнял свои функции. Не очень успешно, конечно, но, может, именно Дриму сегодня улыбнётся удача. Правда в том, что день сегодня с самого начала был не очень. Сначала поезд, потом на ковёр к Шлатту, злой, взмыленный и голодный. У него полдника не будет, он печатную машинку не оставит, не отложит перо и спину не разогнёт. Хотя, вообще, должен по факту. По факту он мог бы давно уже быть кабинетным червём где-нибудь на месте Шлатта — как единственный здесь, мать его, компетентный человек, — но он выбирает бегать как заведённый по лесу, разыскивая провиант и потерянную партию шахтёрских кирок. Кто, если не он. Дрим толкает дверь, уверенно ступает внутрь. В кабинете темно — все шторы задëрнуты, — и прохладно — привыкнуть удаётся не сразу, особенно с маской. Его это не пугает, причём уже слишком давно. Правда в том, что там, в темноте, посреди полупустого кабинета, Шлатт сидит на своём вычурном дубовом столе с резными ножками, между его ног стоит Техноблэйд, и они грубо, злобно целуются. Целуются, понимаете? Дрим без понятия, как ему реагировать на происходящее. И, опять же, правда в том, что он просто стоит и смотрит, не зная, что он чувствует по этому поводу. Вероятно, что-то неоднозначное. Где-то там сто процентов затесалось омерзение. К сожалению, несмотря на их особую занятость (видимо, сейчас не совсем часы приёма. Дрим впервые в жизни согласен это учитывать), Шлатт всё равно его замечает. За шиворот оттаскивает от себя чертовски взбудораженного и чертовски голодного Блэйда, сам, растрёпанный и ошалевший, запястьем вытирает слюну с губ. Имеет совесть выглядеть удивлённым. — Техно, — натужно квакает баран, — держи его. Дрим тихо закрывает за собой дверь. Глупцы умирают. Дрим тоже намеревается умереть как глупец, схваченный за ворот колючего шерстяного мундира и удушенный им же где-то посередине его весьма разумной попытки сбежать. Понимаете, в том-то и дело, что это его не касается и ввязываться он в это не согласен. Шлатт может трахать что угодно на свете от своего выëбистого любовника до, мать его, лидера сопротивления (чем бы то ни был Техноблэйд в аферах Уилбура), и Дрима это никоим образом не трогает. Он жалеет, что открыл эту дверь. Он жалеет, что попался им на глаза, потому что, что? Это Блэйд. Дрим чокнутый, но не сумасшедший. Попытки сопротивляться и отбиваться не приносят никакого результата: Техноблэйд даже с расстёгнутыми штанами (не то чтобы это Дрима вообще смущало) всё ещё Техноблэйд, поэтому очень быстро справляется с его обезвреживанием. К несчастью для Дрима и его спины, на которую всем своим весом навалился этот кабанчик, пытаясь не дать ему вырваться (опасения вполне оправданы, хотя он буквально не может дышать). Но к счастью для его лица — маска не даёт в полной мере ощутить все прелести дорогого бордового ковра в кабинете Шлатта. Хоть что-то относительно приятное за день. Итак, если вы ещё не поняли положение дел, всё до боли очевидно: Дрим щекой протирает полы Белого дома, пока на нём сидит туша полтора центнера практически без штанов, которую ему не посчастливилось оторвать от случки и которая скоро со всем своим рвением сломает ему запястья. О, и, конечно же, эта туша упирается своей эрекцией прямо Дриму в копчик, именно, как мы могли об этом забыть. Мерзость. Отвратительный день, чтобы быть Дримом. Несостоявшаяся жертва пиглинского сексуального интереса (Дрим знает Техно чертовски давно и до этого дня он был свято уверен, что Блэйд фригиден) разочарованной не выглядит. Шлатт сидит на столе, поправляя ворот практически полностью расстёгнутой (разорванной) рубашки и кокетливо приглаживая залаченные волосы. Дрим не знал, что Техноблэйда тянет на республиканцев. Опять же, мерзость. — Так-так, — Шлатт неприятно хихикает, лучась от самодовольства как уран от ультрафиолета. Он Дрима, блять, ненавидит. Дрим об этом прекрасно осведомлён — он своими руками уже как полгода портит Манбургу жизнь бессмысленными приказами, ультиматумами и бредовыми санкциями. Возможно, это доставляет ему удовольствие в некоторой мере. Возможно, Шлатт просто видит в этой неоднозначной ситуации возможность отыграться (и отомстить за прерванное свидание… Нет, Дрим не перестанет об этом шутить). С этим остаётся только смириться. — Не очень люблю, когда мои совещания прерывают. Ты очень невовремя, Дрим. Дрим вздыхает с пола и ëрзает под чужой тушей — плотная ткань мундира совершенно не спасает от чужой цепкой хватки. Останутся синяки, если не переломы, потому что это Блэйд, и он, ну… Нет, правда, ему так нравится Шлатт? Не местные жительницы, несмотря на тотальную голодуху и антисанитарию не потерявшие прелести, не путаны, не даже кто-то из солдат — чëрт, не найдётся такого человека, который бы не захотел этого мужчину себе в постель (Дрим предполагает. Он, очевидно, не очень здоров на голову), но он выбрал что? Алкоголика со стажем, который даже не попытается понравиться ему хотя бы как собеседник? Дрим пытался. Вышло не очень продуктивно. — Если ты отпустишь меня, разойдёмся тихо. Что бы я ни видел, — переводит дыхание — говорить, всë-таки, из такого положения отвратительно сложно, — это останется тайной. Он чувствует чужую неуверенность — не Шлатта, конечно же, он продажник, он превосходно симулирует дерзкую самоуверенность, но Техно… Старый солдафон. Он понимает Дрима и знает, что в его словах есть обещание. А их (обещания, то есть) нарушать Дрим не любит — Блэйд это так же прекрасно знает и, может, только поэтому Дрима как-то терпит. Может, именно поэтому он хоть сколько-нибудь симпатичен Блэйду. Ему нравятся честные. Он уважает бизнесменов, но принципиальных и не способных лгать идиотов любит всё же больше. И, что же, ради этого? Ради этого Дрим может постараться быть каким угодно. Ну и потому что он не хочет знать, как Шлатт над ним поиздевается — он точно не намерен Дрима отпускать целым, здоровым и с таким компроматом на руках. Не в его планах проигрывать их маленькому противостоянию, их игре в перетягивание каната, где Дрим, конечно же, выигрывает, но при этом случайно и абсолютно непредвиденно затягивает эту верёвку на собственной шее. Шлатт дëрнет её, задушит, соблазнится — иначе и быть не может. Это неутешительно, но весьма ожидаемо, однако ж Техноблэйд? Хотя бы его баран, может, послушает?.. Техно неуверенно смотрит на Шлатта, непроизвольно расслабляя руки. Он Дрима отпустит, а если и нет — тот сам вырвется. Дрим ему симпатичен. Они не враги. Шлатт хмыкает. — Нет, приятель, так не пойдёт, — энергично спрыгивает со стола, бодро подскакивая ближе. Дрим вжат в ковёр недвижимой глыбой и видит Шлатта только краем глаза, где-то на периферии — и, стоит признать, баран чертовски доволен. Насколько можно судить. — Ты правда попал на мероприятие, на котором тебя не ждали. Незваных гостей никто не любит. — Да, — противно мычит из-за спины Блэйд со всей этой своей идиотской манерой растягивать и гудеть в нос гласные, когда он хочет кого-то выбесить. Когда он хочет, чтобы всем вокруг было максимально противно. — Знаешь, Шлатт, у нас было бы намного меньше незваных гостей, если бы ты научился запирать двери. Так, пища для размышлений, подумай об этом на досуге. — Заткнись, — огрызается в ответ Шлатт, на что Техноблэйд фыркает. Дрим пытается сделать вид, что он в этом не участвует — Дрим пытается слиться с интерьером и прикинуться элементом декора. — Не отвлекайся. — Я не отвлекаюсь, — сглаживая углы, юлит пиглин. — Просто думаю о том, куда нам его девать. Понимаешь, мы не можем просто спрятать тело в шкафу — Дрима будут искать. И даже ради тебя, — тычет узловатым толстым пальцем в шлаттовскую грудь, — я не готов разбираться с его псами. Если игнорировать тот факт, что они не просто обсуждают его убийство, но и делают это без всякого уважения, обращаясь к нему в третьем лице, Дрим вполне справедливо удивляется чужой рассудительности. Конечно, откуда у Блэйда, так откровенно и страждуще жмущегося к его телу (это нетипично. Это, блять, совершенно не по-техноблэйдовски), так много рациональности и прагматизма в голове — загадка. Удивительный мужчина. — Отлично, Техно, ты как всегда полезен, — вспыхивает Шлатт, хлопая по своему бедру ладонью. Взвинчен больше обычного и ведёт себя как сука — Дрим видел его таким только когда отрывал со своими докладами от совершенно не плоской задницы Квакити. Правда, когда Дрим их бесцеремонно прерывал, его обычно никто не ловил и не нагинал лицом в ковёр — Шлатт обыкновенно просто прогонял заместителя и недовольно куксился, на каждое слово отвечая десятью своими. С Техно, значит, что-то не так — Техно, значит, другое. С одной стороны, кому какая разница, с кем веселится президент на своём чистом пëстром ковре в своём чистом кабинете не самого чистого Белого дома (для его облицовки вместо кипенно-белого мрамора привезли алебастровый. Шлатт назвал его обоссанным, и был скандал), но с другой, это Техно. И это имеет смысл. Насколько Дрим способен быть разумным в этой ситуации (подражая лучшим), он может предположить, что в первую очередь сам Техноблэйд может быть недоволен раскрытием каких-то своих тайных связей. Да, он же сдохнет, если кто-то узнает, с кем он в дëсна долбится в перерывах между планированием кровавой революции и обеспечением лагеря беженцев картофелем. В любом случае, рад Блэйд не будет, а это создаст дополнительные проблемы Шлатту. Никто не хочет ссориться с Техно. — Всегда к твоим услугам, — не впечатлённый чужой претензией, невыразительно тянет Техноблэйд. — Ну так что, мне его отпустить? Я не могу вечно сидеть на Дриме и держать его, — выразительно и многозначительно хмыкает. — В конце концов, как ты сам сказал, у нас есть дела поважнее. — Да погоди ты, — Шлатт дёрганно отмахивается, — я пытаюсь думать. — Ты умеешь? Шлатт, всклокоченный, растёпанный, почти что без рубашки, смотрит дико и неприятно. Техно, живая иллюстрация определения аскетизма, в ответ со скукой. Дрим не смотрит ни на кого из них, занятый попыткой выкрутить запястья из чужой хватки. Перстни на чужих пальцах царапают кожу — Блэйд сегодня при параде. — Хотя, — Шлатт щёлкает пальцами, привлекая к себе внимание. — У меня есть идея. Опускается на одно колено прямо напротив головы Дрима, ласково обводит горячей шершавой ладонью контур челюсти — ужасно близко к маске и ужасно близко к моменту, когда Дрим начнёт сопротивляться всерьёз. Он, видите ли, очень трепетно относится к тайне своей личности — даже не из соображений безопасности, а просто ради собственной уверенности. Кому расскажешь — засмеют. Великий беспощадный Дрим чувствует себя неловко и неуверенно без керамического блина на ебале. — Я прощу тебя, Дрим, — ехидно, приторно тянет, глядя сверху вниз — Шлатту, очевидно, такой ракурс очень нравится, — и даже отпущу целым и относительно невредимым, однако тебе придётся всё же, ммм… Развлечь меня. — Джонатан, — шипит Блэйд над головой пока что мало въехавшего в ситуацию Дрима. Кажется, Техно понял запрос быстрее него. — Это полный бред. — Заткнись, — огрызается. Это, видимо, их привычный способ общения. — Я всё равно сегодня не в том настроении, чтобы мне присунули, — ласково треплет замершего и торопливо анализирующего информацию Дрима по волосам, обращается уже к нему — с той мерзкой нежностью, с какой сюсюкаются со своими любимыми псами. — Расслабься, друг, всё будет бомбезно, если не будешь дёргаться лишний раз. Техно, какую бы нетроганную девственницу из себя ни строил, знает толк в извращениях. И в том, как доставить мужчине удовольствие, тоже. Дрим, выворачивая голову до угрожающе пронзительной боли в шее, смотрит на Блэйда. Тот, сверля взглядом Шлатта, медленно и верно пунцовеет, но, к сожалению, хватку не ослабляет. — Давай, Дрим, ты тоже постарайся. У нашего поросёнка давно не было подружки, — мерзко хихикает, отходя и садясь за свой вычурный стол, движением фокусника-профессионала материализует из ящика начатую бутылку рома. Парочка на ковре не сводит с него глаз и медлит. — Чё зависли? Не заставляйте меня искать очки, давайте поближе. И хлопает ладонью по столу. Дрим, не прекращая издеваться над собственной шеей, смотрит на Блэйда — тот косится на него в ответ. Немой диалог, взвешивание всего за и против: Техно мало понимает происходящее, Дрим понимает слишком многое. И то, что Шлатт издевается, осознаёт очень чётко, и то, что хочет, чтобы Техноблэйд и Дрим… Техноблэйд Дрима, на этом столе — понимает тоже. Шлатт просит хлеба и зрелищ — Шлатт хочет посмотреть, насколько сильно униженным и разрушенным Дрим будет выглядеть с членом в заднице, насколько сильно он поплывёт от того, что это, ну, Блэйд. Техно поднимает его как котёнка, не выпуская из цепкой хватки, кладёт грудью на стол — Дрим отворачивается, утыкается носом в твёрдую поверхность. Точнее, маской, но нос здесь тоже задействован — так лежать совершенно неудобно, но иначе не получается, рёбра маски мешают. В целом, его комфортному существованию много что мешает — от заломанных за спиной и начинающих затекать рук до края стола, больно впивающегося в бёдра. — Это называется изнасилование, Шлатт, — сквозь зубы цедит Дрим. Техноблэйд молча и весьма деятельно расстёгивает его ремень и стягивает до колен штаны — да, в кабинете президента холодно, но хотя бы темно. Однако, Дрим не настолько уверен, что его бледная, нетроганная солнцем задница не мерцает в темноте такой же белизной, как и его маска. Это так чертовски глупо. — Отлично, ну что, засудишь меня? — невпечатлённо хмыкает Шлатт. Пригубливает из бутылки. — Учти, у меня хороший адвокат. — Не сомневаюсь, — шипит, потому что руки у Блэйда, вопреки его жгучей незерской крови, холодные — он без предупреждения о войне дерзко разводит ими ягодицы Дрима и тут же плюëт между. Дрим дёргается, проезжается пузом по столу, бьётся коленом о что-то и протестующе лягает Блэйда. В ответ стискивают запястья сильнее — Техно хриплым шёпотом только для Дрима бубнит «Расслабься» и чрезмерно заботливо массирует подушечками пальцев сжатый сфинктер. Дрим? Дрим, блять, пытается. А что именно: вот это вот заветное «расслабься» или перетерпеть — уже не ваше дело. Справедливости ради, и первое, и второе получается скверно: Дрим некрасиво кряхтит, ёрзает, когда Блэйд, размазав слюну везде, где только можно, пропихивает в него свой толстый узловатый палец, и беспомощно бьётся маской о стол. Перстни, соприкасаясь с телом, холодят кожу — Дрим возится, пытается сопротивляться и юлозит, пока Техноблэйд показательно не давит ему на спину. Это его наконец успокаивает. Или не только это. В конце концов, Дрим может признать, что его ситуация не настолько плачевна — как бы, сами подумайте. Все хотят потрахаться с Блэйдом. По крайней мере, Дрим считает именно так. — Ты очень хорошо выглядишь вот так, Дрим, — деятельно замечает Шлатт, отвлекаясь от бутылки на них. Сцену перед своим носом он препарирует действительно внимательным взглядом. — Теперь могу поверить, что ты подрабатывал стриптизёром. — Конечно можешь, — не отвлекаясь от своего занятия — двух пальцев, на вкус Дрима, уже было дохуя, — язвительно отмечает Блэйд. — Вас со Снигом забанили на СМП Лайф за проституцию. — Ложь, — обвиняюще тычет горлышком бутылки в чужой нос, — клевета и провокация. Не было такого. — Было, — Блэйд отбирает бутылку, тут же к ней присасывается; Дрим чувствует, как, покачнувшись, к нему вместе с чужим телом прижимается ещё и чужой каменный стояк, твëрдый как чернит и горячий как лавовые водопады. Дрим бы подобрал несколько другие, чуть более изысканные ассоциации, если бы был способен думать сейчас. Все его интеллектуальные навыки без его согласия перетекли куда-то вниз вопреки законам логики и банального, блять, здравого смысла. — Мне Сниг сам рассказал. — Значит, напиздел, — хмыкает Шлатт, и тут Дрим уже не то чтобы выдерживает. — Я вам не мешаю? На него с удивлением смотрят две пары глаз. Шлатт пожимает плечами, отмахивается — всем видом показывает, что отвлекать их, так уж и быть, не будет. Блэйд фыркает — так, как это делают крупные лошади, громко и забавно — и наваливается всем телом сверху, прижимаясь рылом к затылку и громко сопя. Он тяжёлый, напряжённый, и его пальцы на предплечьях Дрима отчего-то дрожат. Ему жарко — как может судить Дрим, почти обливаясь потом под Техноблэйдом. И жарко совершенно не в том плане, какой обеспечивает кипучая пиглинская кровь — его лихорадит и мучает что-то, что точно не собирается отпускать Техно в ближайшее время. Он вжимается собственными бёдрами в чужие, истомлëнно трётся пахом о ягодицы и едва слышно похрюкивает. Как бы он ни наказывал себя тотальным самоконтролем, сдержанностью и слабой язвительной агрессией по отношению ко всем в этой комнате, выдержка позиции сдаёт. Перед чем? Дрим без понятия, но очень хочет узнать. Или, может, выведать у Шлатта, который, соизволив наконец-то обратить на их позор должное внимание, отрывает чужую голову от загривка Дрима за волосы и влажно, грязно целует Блэйда в приоткрытый рот. В этом даже что-то есть. Дрим томно стонет, у него крепко стоит — в конце концов, он совершенно не придирчив к ласкам. Даже если эти ласки начинались изначально не совсем по его воле — но, уж извините, такой он человек. Со странностями. И умением брать от ситуации всё. Шлатт, не отрываясь, что-то настойчиво впихивает Техноблэйду в ладонь — пахнет чем-то пресным и сладковатым, как будто ягодным компотом, уж простите его за такой ассоциативный ряд. Это зелье? Шлатт притягивает Блэйда к себе ближе, пряно шепчет на ухо — Дрим слышит с такого расстояния: — Ты же не хочешь, чтобы он пострадал? Этот милый мальчик тебе нравится, так что ты позаботишься о нём, не так ли? — Блэйд сопит, что-то нечленораздельно хрюкает, но так толком ничего не отвечает — Дрим чувствует, что его наконец-то отпускают. А ещё чувствует что-то умеренно прохладное и вязкое (очевидно, не слюну), капающее ему на крестец и скатывающееся между разведёнными ягодицами. Кожа покрывается мурашками — Дрим до треска сжимает в руках край стола, пытаясь как-то удержаться от нахлынувших ощущений, головокружения и жёстких пальцев Блэйда, пропихивающих желеобразное зелье ему глубже в кишки. Ощущения, мягко говоря, специфические, но это не значит, что Дриму они не доставляют. Дриму доставляют. Дрим абсолютно поехавший. — Ну красив, ничего не скажешь, — Шлатт наклоняется, тянет за волосы (у него, видимо, так фетиши выражаются) и поднимает его голову со стола. Дрим хрипит вместо язвительного ответа — одно движение со стороны Блэйда, и он теряет все слова, — пытается облизать пересушенные губы и задыхается. Шлатт скалится — несмотря на баранью кровь, клыки у него как у самого классического мясоеда, — заглядывает в глаза. В них — ни грамма снисхождения. Бессовестно задирает маску до носа, хватает под челюстью и целует. И в этом что-то есть, особенно с тем, как взбешённо и тяжело Техноблэйд сопит, стараясь над ним. Что-то притягательное? По крайней мере, это точно горячо. Шлатт царапает обветренные губы клыками, совершенно не стесняется больно столкнуться зубами и самозабвенно вылизывает ему щёки. Шлатт сипло кряхтит в губы, возится, нетерпеливо лезет на стол, подтягивая за собой Дрима — кажется, от запаха возбуждения в этой холодной и душной комнате у него постепенно срывает крышу. У них обоих — Блэйд до боли стискивает его таз, вплотную крепко прижимается пахом к ягодицам. Секунду повозившись, уже и голыми бёдрами — Дрим дёргается, поддаёт тазом, чувствует, что обжигается. Чужая раскалённая кожа — нечто жуткое. Чужой напряжённый толстый член, к слову, пугает не настолько сильно, даже когда Блэйд толкается ближе, имитируя фрикции, размазывая по коже смазку и зелье и давя горячей крупной головкой на мышцы. Остаётся только контролировать своё дыхание и пытаться расслабиться настолько, насколько его тело в принципе ему это может позволить — настолько, чтобы принять в себя медленный толчок и чужой член без крика и лишнего напряжения. Дрима, конечно же, скручивает. Но не так сильно, насколько бы могло. Глубокий вдох до ощущения, когда рёбра раскрываются веером. Рука Дрима что-то забыла в роскошной растрëпанной гриве Блэйда, его губы — на чужой изуродованной полуживотным образом и старыми шрамами челюсти, его спина — вплотную к чужой груди. Техноблэйд натурально рычит — беспорядочно толкается, царапает низ живота кольцами и тупыми ногтями, громко дышит в ухо и глупо бодается горячим мокрым лбом в висок. Наверное, Техно сходит с ума, так крепко сжимая Дрима в своих руках, впитывая и напитываясь им. Обезумевший, пытается сломать Дриму рёбра своими руками — и обязательно сделал бы это, если бы Дрим, к счастью, не был достаточно крепким для чего-то подобного. Медленный неожиданно звонкий стон на выдохе. Шлатт ощущается спиртными парами, от которых щиплет слизистую носа и слезятся глаза, чистым запахом металла — не крови, а тем, чем отдают только-только приобретённые наручные часы. Новизной и богатством. Дешёвыми, блять, понтами. Шлатт шепчет что-то на ухо — держит за чуб, щекоча ушную раковину губами и вкусными ласковыми словами. Иногда тупыми анекдотами, с которых пробивает даже Блэйда — Дрим чувствует это загривком, каждый рваный выдох и каждый смешок, когда Техно необходимо отвлечься, чтобы это пережить. Дрим стонет во второй раз, не понимая, за что или за кого ему держаться, чтобы не умереть прямо здесь, на этом самом месте, — и упрямо, вопреки всему, дышит. Дрим зажат между ними аккурат как кусочек масла между чёрствым хлебом и просаленным жирным мясом, и он не знает, разорвут ли его, пытаясь поделить, или ещё что хуже. Шлатт властен, но нежен — заставляет смотреть на себя и не стесняется огрызаться на Блэйда. Техноблэйд дик и необуздан, но отчего-то предельно осторожен — в нём ещё осталось что-то, что искренне, вопреки всей возможной неприязни, не хочет причинить Дриму вреда. Это не значит, что он не трахается как животное. Это не значит, что Дрим не ловит с этого абсолютный кайф. — Эй, свинка, спокойнее, — все звуки как через кисель — Дрим чувствует себя мерзко перегруженным и уставшим. Недомогание, которое нужно просто перетерпеть. — С мальчишки уже достаточно. Это, скорее всего, Шлатт — Дрим чувствует его пальцы на своей челюсти и губах, на своём вялом заиндевевшем языке. Всё кажется абсолютно ирреальным. — С меня — нет, — фыркает Блэйд, упрямо и резко поддаёт бёдрами — Дрима возит по столу вперёд-назад, пока он отчасти разгневанно и отчасти растерянно сопит. В чём-то Шлатт прав. Насколько бы мощным и крепким воякой Дрим ни был, именно сейчас, именно от Блэйда и его внезапно убийственного темперамента его постепенно начинает подташнивать. В хорошем смысле. Как бы перед глазами ни плыло, Дрим пока что способен ощущать своё окружение достаточно чëтко, пусть и на грани с полным невменозом и перегруженностью. Когда осязание превращается в стреляющие кожу искры, обоняние в мигрень, вкус в наждачку, а слух — в банальный, но очень хорошо описывающий общее состояние шум прибоя. Где-то между эйфорией и смертью — и всё это в момент, пока Дрима нещадно дерут на рабочем столе в кабинете Белого дома, а за этим наблюдает непосредственный инициатор сцены и владелец и этого кабинета, и всего здания в целом. Впечатления специфические. Дрима всё устраивает. Выдох в волосы заставляет его вздрогнуть и очнуться. Дрим тянется назад, заводит руку за спину и тянет Блэйда за волосы на себя. Его дурная идиотская морда, больше похожая на свиное рыло, чем на что-то более человечное, маячит перед самым лицом. — Потерпи чуть-чуть, — трëтся носом о шею чуть выше ворота, с мурлыканьем неясно бормочет. — Я скоро закончу. Блэйд толкается — мокро хлюпает и течёт по бедру смазка и зелье, хочется орать, но получается только гипервентилировать и до треска сжимать в пальцах стол. Глубоко, крепко, основательно, совершенно нет сил как-то собраться — Шлатт, елозящий пальцами у него по нижней половине лица и, судя по икающим стонам, спокойно дрочащий себе под столом на всю эту картину, легче происходящее не делает. Шлатту бы откусить оба пальца, которые он сунул Дриму в рот и которыми мнёт его язык прямо сейчас, но не получается. Никакого контроля. Только хаос, удовольствие, смешанное с болью, боль, смешанная с блаженством, чужие руки, чужой член, дыхание и голод. Инородный, необузданный, как у животного в гоне (коим Блэйд, судя по всему, и является), но чертовски заразительный. Дрим выгибается, по змеиному вьётся — тупые ногти царапают пиглинскую кожу, Блэйд шипит, но не останавливается, продолжая его мучить. Дрим задыхается. И, кажется, где-то на пике удовольствия всё же отключается — уютная темнота саваном накрывает с головой и лишает ощущения тела, разума и времени.

***

— Так и, — Дрим шмыгает носом, поправляет маску, — как же вы познакомились? Тёплый тусклый свет масляной лампы бросает на стены и пол гротескные тени — тем более если это одна большая совершенно не неподвижная тень Блэйда, медленно, но упрямо собирающего все свои шмотки по кабинету. Он, конечно же, не выживет, если не наденет жабо сию же секунду — это был сарказм прямо сейчас, если что. Техноблэйд предпочитает внешний вид возможности ещё какое-то время понежиться в объятиях не самых нежных и в целом довольно сомнительных, но всё же своих любовников, как это сделал Шлатт — совершенно растрёпанный, между прочим. Зато довольно потягивающим ром на полу около кресла, в котором спрятался Дрим. В общем говоря, Блэйд выбрал свой досуг сам — и никто его за это судить не будет. Возможно. Ну разве что пару раз, в шутку и от Шлатта — потешаться над Техно и ныть, что он их бросил, Дрим пока не рискует. Не в тех отношениях. — На Понедельниках, — уныло хрюкает Техноблэйд своим абсолютно человеческим, абсолютно обыкновенным носом. После того, как они закончили, он постарался в кратчайшие сроки вернуть себе свой человеческий облик. Чëртов шейпшифтер-перфекционист, даже пусть его человеческая мордашка радует глаз намного больше, нежели пиглинская морда. — Шлатт просто был занозой, а мне приходилось его терпеть ради выигрыша. Шлатт с пола продолжительно бессвязно мычит, отсалютовав Блэйду бутылкой. — Не буду спорить. Техно чертовски хорош во всём, что связано с убийствами и саботажем, — пожимает плечами и весело ухмыляется. — Я был просто забавным болванчиком в его команде, и я этого абсолютно не стыжусь. — Правильно. Нет ничего более совершенного, чем принимать данную судьбой роль в полной мере. Я имею в виду, если бы люди меньше выделывались там, где их никто не просит, мир был бы лучше. Дрим решает перестать быть частью антуража и чуть запоздало кивает — хоть и номинальное, но участие в чужом разговоре. Очень тёплом, очень ностальгическом и очень, позвольте так выразиться, приятельском разговоре. Техноблэйд улыбается, вспоминая их с Шлаттом общее прошлое — застёгивает узкие манжеты рукавов и перекидывается с захмелевшим бараном усмешками и передразниваниями. Вероятно, они больше дружат, чем союзничают — тот самый тип дружбы, когда и тебе смерти желают, и ты нахуй посылаешь. Что-то и от бизнеса, и от приятельствования — хотя, казалось бы, эксцентричный психопат в лице Шлатта и патологически социофобный СДВГшник. Они друг друга понимают на каком-то исключительном, очень далёком от обывательского представления уровне. Дрим наблюдает с неприкрытым интересом. Дрим, если быть до конца откровенными, даже отчасти завидует. Техноблэйд, почти полностью собранный, застёгивает золотую булавку на воротнике под самой челюстью, кажется, из исключительно мазохистского желания удушиться — но, стоит заметить, выглядит впечатляюще. Безукоризненно. Так, как умеет только этот пиглин на всем белом свете. Если Дрим засматривается и если его пристальное внимание замечают — это абсолютно точно его вина, которую он готов признать. — Но если что, Дрим, я серьёзно, — упомянутый вздрагивает, удосуживается посмотреть Блэйду в глаза. Ему неуютно — но вот от чужого ли взгляда или того факта, что Дрим из-за боли приблизительно везде не может перестать ёрзать в кресле, уже неясно, — Уилбур, конечно, знает, что мы со Шлаттом общаемся, но мне не нужны новые скандалы. Не хочу из-за паранойи моего племянника вставать на сторону тирании, лол. Дрим пожимает плечами. — Я буду молчать, если ты так хочешь. — Конечно Техно хочет, — встревает Шлатт, ехидно и абсолютно двусмысленно скалясь. — А ещё он хочет свой член тебе в р- — Шлатт, — вздыхает Техноблэйд. Он отчего-то выгляди совершенно не взбешённым — лично у Дрима, например, постепенно начинают гореть кончики ушей. Какой пиздец. — Мы закончили. Внезапно — Дрим закрыл глаза и буквально только открыл — Техно оказывается совершенно близко. Практически нос к носу. Его глаза слегка косят, поэтому сказать точно, куда он смотрит, немного сложно, но это и к лучшему — он определённо точно что-то рассматривает, непонятно что, но очень настойчиво. Может, потрескавшуюся краску на маске, может пытается установить зрительный контакт, может присматривается к чужим абсолютно точно пунцовым ушам — Дрим старается не дёргаться и пытается отстраниться не так очевидно. Это стрёмно. Это, блять, просто смущающе. — Держи, — Блэйд пропихивает в его деревянные холодные пальцы что-то круглое и твёрдое. Наверное, зелье. — Выпьешь сейчас и дома, может, уменьшит боль. Вероятно. Может быть. — Заботишься обо мне? — выдавливает из себя Дрим вместе с нервическим смешком. Техноблэйд фыркает (как лошадь, во имя Энда, именно так) и закатывает глаза. — Нужен ты мне, — неловко хлопает ладонью по щеке. — Поправляйся или типа того. Или не поправляйся, знаешь, наверное, тебе бы стоило пару дней отдохнуть, что-то такое, потому что на самом деле отдых это классно, скажи «да» оплачиваемому отпуску… Сцену позора заканчивает Шлатт — громко хлопает в ладоши, обрывая неловкое Блэйдовское бормотание, и резво подскакивает с пола на обе ноги. Совершенно опрометчиво, к слову, потому что его моментально ведёт куда-то в сторону. — Вы закончили? Славно, — к счастью, удерживает себя в относительно вертикальном положении. Никто из присутствующих даже не попытался пошевелиться, чтобы поймать несостоявшуюся жертву несчастного случая. — Эй, Блэйд, тебя провожать не обязательно же? Ты же не пойдёшь через парадный вход, а? Твоё нахождение здесь посреди рабочего дня без конвоя тюремщиков — та херня, которую я объяснить уже не смогу. Техноблэйд хохочет, изящно перекидывая через плечо плащ. — Не волнуйся, рогатый, выйду через окно, — не отходя от своих слов, действительно распахивает оконную раму, пуская в кабинет сквозняк. Высовывается наполовину, перекидывая одну ногу через подоконник как настоящий безумец, коим он и является. — До встречи, Дрим. Баиии. Удивительный человек.