Один из кабаре

1967

Париж, Франция

В эту ночь кабаре лишено спокойствия. — Настали времена, когда о благоразумии омеги лишь наслышаны, — плоские рассуждения Фернандо де Мореля успели пробудить в его собеседнике нестерпимую скуку. Слушателем пресловутого Мореля — мужчины около шестидесяти, привыкшего, что его внешний вид оценивают на пятьдесят, выходца из Сен-Мара, удачно вошедшего в круги сильных мира сего благодаря аристократичному прошлому своего деда и наследственному владению размером с два десятка конюшен восточнее от Парижа, — был зрелый омега, лишенный праздного блеска на фоне куда более удачливых людей, носящий имя Тэхен Монро. Он сидел за одним столом с месье Фернандо де Морелем, месье Жаном Дюруа и его братом Жаком Дюруа, родившимся на две минуты раньше Жана, чем, несомненно, очень гордился. Тэхен делил трапезу не только с тремя знатными в узких кругах мужчинами, но и своим другом — Рене Франсуа, или же просто Франческой — омегой с вьющимися темными волосами, ниспадавшими на плечи, и пышной грудью, вульгарно вывалившейся из его велюрового платья. Тэхен находил скучным столь незавидную компанию, как и сам Франческа, но они оба понимали — на мели выбирать мужчин не приходится. — Вы ведь понимаете меня, Тэхен? — Мореля знатно развеселила вторая бутылка шампанского, которую альфа выпил, удостоив двух омег лишь одним бокалом за весь вечер. Пьяный, владелец конюшен в маленькой деревушке проникся жалостью к самому себе. Его круглые карие глаза, подернутые мутной пеленой, цеплялись за чужое равнодушное лицо, ошибочно принимая бесстрастность за немое сочувствие. — О, Монро! Только вы понимаете меня! Монро медленно моргнул, чувствуя, как желудок стискивают позывы голода. Он кинул беглый взгляд на полупустой бокал, на дне которого намеренно оставил глоток шампанского, чтобы сделать вид, будто не имеет пристрастия к алкоголю, и тем самым не ставить Фернандо де Мореля, присосавшегося уже к третьей бутылке, которую для них поспешно открыл сторожащий столик лакей, в неловкое положение. Не стоит упрекать мужчин в излишней жадности, даже если она очевидна. Это ущемляет их самолюбие. Тэхен сидел, закинув ногу на ногу и некрасиво подперев щеку рукой. Духота кабаре, пронизанная парфюмом с примесью пота омег-танцоров, кислым одеколоном посетителей-мужчин, щедро надушивших свои седые макушки и дряблые шеи, застилала все вокруг и плотно оседала в легких. Тэхен сухо шмыгнул носом, коснувшись кончиком длинного пальца стеклянной стенки бокала, на котором выступили капельки влаги — налитое в них шампанское когда-то было холодным. Франческа же славился куда менее благоразумным нравом. Он осушил бокал и с шумным стуком поставил тот на стол, чем мгновенно привлек внимание окружавших его по правое и левое плечо соответственно Жака и Жана Дюруа — оба темноволосые мужчины, с одинаковыми лицами, были моложе скупого де Мореля на десяток лет, но и их виски успела тронуть седина. Теперь игривые кудри над ушами делали их похожими на кругломордых баранов. Тем не менее, нельзя было не отметить их исконно мужскую красоту, выраженную в острых линиях крупной челюсти, длинных носах и глубоких впадинах на скулах, разве что, Жак был чуть круглее Жана, что позволяло их различать. От месье Мореля не укрылся звон бокала. Приободренный градусом игристого, он растянул тонкие губы в радушной улыбке — перевозбужденный от соседства двух зрелых омег, притворно очарованных его старческим уродством, он был щедр на ухаживания. Лакей тотчас обновил шампанское, вынутое из ведерка со льдом, в бокалах омег, и Тэхен почувствовал сильную жажду как никогда раньше. Омега тотчас обхватил тонкими пальцами ножку бокала и прислонил полные губы, обрамленные маленькой родинкой под нижней, к его краю. Пришлось делать нарочито маленькие глотки, ведь от омеги не укрылся пристальный взгляд Фернандо де Мореля, полный животной похоти. Тэхен вернул бокал на кружевную салфетку деликатным движением, одарив карие глазки альфы своим глубоким лисьим взглядом, не лишенным притаенной надменности. За этим столом из двух омег и трех мужчин только двое — Тэхен и Франческа — знали, что этой ночью Фернандо де Морель будет спать один. И все же в кабаре было неспокойно. Танцоры приковывали к себе внимание пышущими роскошью нарядами, украшенными перьями огромными веерами, щедро прикрывавшими еще одетые тела. На их грудях выступили капельки пота. Шеи, украшенные сверкающим поддельным жемчугом, блестели в конусообразном свете софитов. Толпа играла в покер. Тэхен спиной чувствовал досаду тех французов, что неудачно поставили не на те цифры, и проиграли свои последние сотни франков. Лакеи и метрдотель пресмыкались подле богатых французов, пришедших сюда делать крупные ставки и любоваться красотой пышных тел танцоров кабаре. Но во всей этой привычной суете чувствовалась особая, необъяснимая тревога, закравшаяся в грудь Монро. Он был уверен — что-то произойдет сегодня, и это «что-то» наступит совсем скоро. Тэхен поддел кончиками пальцев уложенную волной прядь коротких волос, ниспавшую на лоб, и тотчас его взгляд остановился на двери. Вход в зал находился в тени, из-за чего мелькающие с кухни в зал и из зала на кухню официанты были едва заметны. Посетителей же доводилось разглядеть только после того, как они пересекали порог заведения. В одно мгновение сердце в груди омеги замерло, а пьяные, подобострастные речи Фернандо де Мореля прошли мимо его ушей: в дверном проеме высилась крепкая фигура, облаченная в черный костюм, сшитый точно по меркам мужчины, надвинувшего себе на лоб низкую шляпу. Взгляд посетителя, играющего роль скорее наблюдателя, чем человека, пришедшего сюда из нужды послушать пение и поглядеть на танцы, был прикован к Тэхену. Омега узнал в густой черноте чужих глаз себя. — Прошу меня простить, — бурно оживился Монро, из-за чего растекшийся в комплиментах по поводу красоты чужих волос и тонкости шейки Морель икнул от неожиданности, — мне дурно! — Тэхен подскочил со стула, будто ошпаренный, и сорвался на выход из зала, расталкивая острыми локотками несущих грязную посуду и пепельницы, что было необходимо заменить на чистые, лакеев. Один из официантов неловко обронил серебряный поднос, разбив два бокала, и вслед несущемуся к мужчине в черном Тэхену прозвучала волна ругательств. Тэхен перелетел порог зала и, не сбавляя скорости, врезался в широкую грудь таинственного посетителя. Омега сбивчиво задышал, широко раскрыв рот, и прижавшись лбом к грубой ткани застегнутого на все пуговицы пиджака. Монро вдруг ощутил, как горячие руки нежно обняли его тощую спину. — Mon homme! — воскликнул омега низким, охрипшим из-за сигарет голосом. Его тонкие холодные руки обхватили чужое лицо, и вмиг Тэхен слился с мужчиной в жадном, не терпящим стеснений поцелуе. Незнакомец в костюме ответил с особым страстным упоением, прижавшись к пухлым губам своими, по-кукольному аккуратными и сухими. Этот незнакомец был урожденным американцем сорока шести лет, носящим имя Чонгук Сигел, известным в высшем обществе Парижа как писатель. Альфа обладал крайним очарованием, на которое только способны мужчины: на правильном лице особо выделялись крупные круглые глаза, настолько темные, что даже без тени имели тон глубокой черноты. В этих глазах, в коих не отличить зрачок от радужки, Монро тонул и видел лишь себя. Ничто не отражалось в них: ни золотое теснение на косяке двери, ни благородная, посветлевшая от времени древесина, из которой сделаны низкие столики для ваз с засохшими цветами, ни блестящие костюмы танцоров кабаре, ни яркий синий свет софитов, лишь лицо, принадлежащее ему — Тэхену — коренному французу по забавной в этнических кругах фамилии Монро. Губы Тэхена были подведены приглушенно-розовой помадой, которую мужчина слизал с его кожи своим поцелуем. Альфа жадно целовал нижнюю пухлую губку, обрамленную очаровательно-милой, такой аккуратной родинкой, будто завершающей точкой на рукописи. Чонгук крайне обожал губы Монро. Особенно нижнюю. Да, эта нижняя губка! Такая красивая! В усталом лице, состоящем из одних прямых черт, закруглявшихся на конце каждой линии, уста Тэхена имели особое вульгарное очарование, пробуждавшее в мужчинах желание. Сигел отстранился от губ омеги, жадно втянув ртом воздух и бегло слизав языком вяжущий привкус помады. Монро вновь уронил голову на его грудь, прижавшись к ней щекой так крепко, что Чонгук ощутил тепло чужой кожи даже через слои собственной одежды. В дверном проеме показался раздраженный лакей, несущий в руках поднос с битыми бокалами. Он открыл было рот, чтобы отвлечь опьяненного густым запахом одеколона любимого мужчины певичку из кабаре, как Чонгук избавил его от потребности учинять скандал, поспешно сунув в руки стофранковую кредитку. Альфа сделал несколько шагов назад и в сторону, чтобы уйти в тень коридора и скрыться от возможных взглядов зорких посетителей, которые к полуночи уже обсудили все темы за прошедшую неделю и жадно озирались в поисках новых сплетен. Тэхен обнял широкую грудь мужчины руками, цепко ухватившись, подобно обезьянке, и навалившись на мощное тело так, что пятки оттопырились и каблуки норовили слететь с тонкой ножки. Омега потерся щекой о лацкан пиджака, вскинув налакированную головку так, что взгляд лисьих глаз впился в черные очи, не намереваясь отлипать. Мужчине на удивление не было дела до следов макияжа, оставшихся на его черном костюме в узкую белую полоску. Зашуршали накрахмаленные белые рукава, закрепленные золотыми запонками с крупными жемчужинами, и альфа приподнял руку, чтобы коснуться ею выбившейся из прически пряди, ниспавшей на лоб. Чонгук аккуратно убрал волосы с лица омеги, поправил кончиками сухих пальцев в надежде вернуть ту в красивую модную волну, но черные волосы вновь забавно прыгнули на середину лба, придав Монро умилительного очарования. Альфа белозубо улыбнулся — вздернулись острые уголки его губ, обнажились крепкие клыки. Внимание его было приковано к блеску в лисьих глазах, к разомкнутым губам с остатками розовой помады, к кончику круглого носа, обрамленного еще одной родинкой — такие же были на щеках у омеги и под глазом. Последнюю едва можно было различить из-за скатавшейся туши на и без того густых ресницах, что лишь придавало невинному взгляду зрелой омеги лишней вульгарной небрежности. Чонгук провел шершавыми подушечками пальцев по виску Монро, коснулся щеки, поддетой белым пушком, опустился к круглому подбородку и задел нижнюю губу, чуть надавив на нее. Тэхен дышал через рот, грудь его часто вздымалась и опускалась. Омега переминался с ноги на ногу и медленно скатывался все ниже, пока крепкие руки не вздернули его наверх под мышки, прижав к мужественному торсу. Маленькая зрелая грудь омеги прижалась к грубой ткани пиджака, сдавленная крепкими объятиями мужчины и выбившаяся из-под ткани ярко-алого атласа. Альфа опустил жадный взгляд вниз, ощутив мгновенную сухость в горле. Тэхен держался тонкими пальцами за руки Чонгука, бесстыдно обнимавшего его на уровне лопаток. Омега проследил за взором американца, после чего тонкие бледные пальцы нырнули под ткань платья и растянули запах, поддели аккуратную, совсем небольшую грудку с алеющей бусинкой затвердевшего соска, позволив мужчине собой любоваться. Однако полупубличные ласки продолжались недолго. — Сюда, — Тэхен поманил Чонгука во тьму коридора. Стоило сделать лишь несколько шагов, как омега небрежно толкнул рукой дверцу, ведущую в комнатку отдыха, то есть, подсобку для официантов. Чонгук, ведомый цепкой хваткой омеги на своем предплечье, не стал противиться и проследовал за Монро. Они оказались в небольшом помещении, мгновенно увеселившем мужчину своей простотой. Американец находил французскую бедность удивительно забавной. Чонгук огляделся: подсобка была сравнительно небольшой, но практически все пространство в ней заполняли захламленные шкафы из дуба с роскошным узором и золотыми ручками, пылящиеся здесь без надобности. Отовсюду торчала рабочая и сменная одежда, валялась побитая на носках мужская обувь, под диваны были заброшены омежьи каблуки, протертые на пятках. В западном углу стояло, держащееся ровно на добром слове, напольное зеркало в тяжелой металлической раме из сусального золота, все такое же забытое временем и молодежью, находившей модным дешевые вещички и предметы интерьера, навязанные глянцевыми журналами. Омега привлек к себе внимание мужчины, настойчиво дернув за предплечье. Альфа обернулся, воззрев с высоты исполинского роста на Монро. Тэхен был ростом выше среднего, не обделенным красотой омегой, по молодости славящимся особой роскошью в уверенной поступи, ровной худой спине и прямых, округлых плечах. Омега мог бы покорить Париж, если бы избрал путь разврата. Второсортная певичка из кабаре «Черный Лебедь», зрелый тридцатидевятилетний омега, никогда не бывавший замужем, бездетный и несчастный в своем одиночестве. Тэхен не растерял своей благородной красоты даже с возрастом, несмотря на пролегшие в уголках лисьих глаз морщины, оголодавшую худобу тела, на торчащие острые ключицы, все такие же притягательные, как в юности, и уже не молодую, густо пахнущую телом грудь. — Я так соскучился по твоим рукам… — задыхаясь, заговорил Тэхен своим низким для омеги, бархатным голосом, идеальным для сцены, пока жилистые сухие руки американца плавно размещались на его ребрах, оглаживая их и будто бы пересчитывая косточки. Омега вцепился пальцами в крупные запястья альфы, в накрахмаленные, и оттого жесткие рукава белой рубашки, и забрался под них короткими ноготками. Игриво оцарапав кожу, омега с придыханием позволил Чонгуку гладить его тело, спускаясь с ребер на талию и возвращая руки с талии на ребра. Большим пальцем левой руки мужчина поддел мягкую грудь, чуть надавив на нежную кожу через ткань атласного платья. Не выдержав более сладкой пытки, Тэхен, привстав на носки, обхватил руками голову мужчины и прижал чужой лоб к своим ключицам, издав томный вздох. — Сигел! Сигел! Сигел! — будто в бреду повторял омега, пока мужчина, сгорбив спину и нежно обняв руками талию, расцеловывал выпирающие косточки через тонкую пленочку кожи, слизывал соленый пот с шеи и украшавшей ее золотой цепочки. Тэхен часто дышал, нервно вздымалась его грудь. Монро запустил в набриолиненные волосы мужчины тонкие пальцы, спутав их, щекоча макушку и виски, пока альфа продолжал свои ласки. Омега слегка дернулся от пробежавших по телу мурашек, и тотчас качнулись на его ушках серьги с крупными жемчужинами, подаренные любовником более полугода назад. Прошло уже восемь месяцев с того момента, как Чонгук появлялся в «Черном Лебеде» и отнимал омегу у кабаре на долгие, но кажущиеся тому минутами, часы. — Люблю! Люблю! — горячий шепот обжег чужую макушку. Монро позволял альфе ласкать свою грудь, вбирать в рот окрепшие соски и прижиматься губами, делающими лицо мужчины по-ребячьи прелестным, к заалевшим ареолам. Пока Чонгук жарко целовал ключицы, шею и плечи, стягивая вниз алый атлас. Тэхен призывно сжал округлые, но исхудавшие за минувшие полгода бедра от прилившего к ним жара. Рука альфы бесстыдно скользнула к низу живота и нащупала через ткань платья встрепенувшийся небольшой член, надавила на пах, прижав к нему всю плоскость сухой горячей ладони. — М-ах! — Монро запрокинул голову назад, сведя коленки и толкнувшись навстречу ладони, — Сигел! Mon homme! Mon homme! — Да, детка? — проговорил Чонгук, на долю минувшей секунды подняв черные глаза на вскинутый подбородок и горло омеги. Альфа почти не знал французского. Тэхену же не были знакомы иные языки. Весь выпаленный в порыве страстей французский бред казался мужчине ничем иным, как молитвой, обращенной к Господу, ведь прекраснее слов, срывавшихся с любимейших губ, он не слышал. Сам же мужчина предпочитал называть омегу на молодежный манер «деткой», что последнего поражало. Чонгук молодился. В последнее время он часто наблюдал за молодежью и, хоть и называл их «глупцами» и «щенками», уподоблялся их буйной резвости, коей сам лишился с течением лет. — Скажи, что ты скучал по мне, mon homme, скажи! Не мучай меня! От омеги несло шампанским. Опьяненный алкоголем и страстью, на лисьих глазах проступили первые слезы, легко разрушающие его облик мужеподобной воинственности и неприглядной зрелости. — Скучал, детка, скучал. Сигел был крепок для сорока шести. Он легко оторвал омегу от пола, отчего один каблук все же слетел с аккуратной пятки. Тэхен пьяно рассмеялся, вцепившись мертвой хваткой в твердые мужские плечи. Альфа кружил его в воздухе, повторяя: «Мой Монро! Монро! Монро!». Он познакомился с Тэхеном лет двадцать назад, когда был сравнительно моложе. Чонгук воевал на Родине и не помышлял стать писателем, тогда как Тэхен, перебравшийся из французской коммуны в Париж, грезил о славе, хотя поныне все, что омега имел — пресловутая популярность в кабаре, слухи, что распускали мужчины, получившие от омеги отказ, и разрушенные мечты молодости, столкнувшиеся со стеной патриархальной власти. Альфы обещали сделать ему имя. Но тогда еще молодой двадцатилетний омега из гордости своей отказывался воспринимать истину «красивые никогда не бывают богатыми» за чистую монету, хохлился и набивал себе цену. Американец, ни слова не понимавший по французски, приехавший в Париж к старому офицеру, стал для омеги чем-то вроде забавного зверька, выпущенного из клетки — за ним смешно было наблюдать, подтрунивать и веселиться, дразня оголенными лодыжками и задранным платьем. Они тогда оба были глупцами. Слишком молодыми для настоящей любви, слишком глупыми для осознания быстротечности жизни. Чонгуку удалось пробиться в высшее общество. Его дядя был военным, помазанником маркиза на окраине Франции, а дед — известным в Америке писателем, издавшим ко времени молодости Чонгука уже девятую книгу. Оставив службу, альфа принялся писать. Неудачно женился, развелся и вновь женился. Второй развод принес ему ребенка, коего забрала себе мать через суд в Вашингтоне, альфу прозвала импотентом и даже намеревалась отлучить бывшего супруга от церкви. Скандальный был омега и, к тому же, непомерно глупый. Так Чонгук потерял лишний десяток лет, пока Тэхен гнил в Париже, зарываясь все глубже в низины улочек и оказавшись в конце концов во второсортном кабаре. Мужчина поставил омегу на пол. Тэхен коснулся чужой голени оголенной стопой и игриво провел по ней носком, издав насмешливый смешок. Щеки его зарумянились и лицо приняло здоровый вид. — Ох, mon homme, ты надолго в Париже? — в чужих глазах читалась не скрытая щенячья надежда. — Я уеду на рассвете, — с тяжелым сердцем признался мужчина, завидев, как скривилось лицо Тэхена. Альфа сглотнул комок в горле, чувствуя себя по-скотски. — Мне нужно навестить господина Мора де ла Фурнье. Я должен завершить статью. Я пишу его биографию. — Этот умирающий старик? — изумился Тэхен, а в тоне его была различима горечь, — ты бросаешь меня из-за жалкого поэта?! Он сгинет со дня на день! — Именно поэтому я должен ехать, — негромко проговорил Чонгук, виновато опустив голову. Тэхен не мог долго держать обиду на эти глаза, хотя на собственных уже выступила влага. — Я навещу тебя, как только смогу. — Ты невыносим, — дрожащим голосом проговорил омега, осуждающе покачав головой. Но не успел он вновь огорчиться, как Чонгук прижался к его губам своими с такой силой, что даже причинил омеге легкую боль. Однако в этих мощных руках Тэхен грезил быть раздавленным, подобно какой-нибудь однодневно живущей моли, лишь бы иметь возможность дышать мужчиной как можно дольше. Сигел целовал Монро с неустанной жадностью, будто в последний раз. Его губы стискивали чужие, в особенности любимую нижнюю, ту, что с родинкой. Зрелый американец, бывший вояка, грубый по внешнему виду и нежный по натуре, плакал во время поцелуя. Его сердце заходилось в бешеном ритме, как и часто вздымавшаяся грудная клетка его бальзаковского любовника. — Детка… — выдохнул мужчина, отстранившись от чужого лица. Но альфа не успел даже поймать чужой взгляд, как омега метнулся куда-то в сторону и, минуя хлам, кучи брошенной рабочей одежды, успевшей покрыться тонким слоем пыли, чью-то обувь и пятно на полу от некогда случайно разбитой бутылки вина, приблизился к тумбе, у которой отсутствовала одна ножка. — Тогда эта ночь не должна пройти без танцев, — Тэхен нажал на кнопку радио и стал искать нужную волну. Заиграла выпущенная недавно песня Синатры, которую омега находил особенно чувственной. Все равно играющий в кабаре живой оркестр будет громче тихо работающего радио. Они никому не помешают. Развернувшись к зрелому американцу лицом, омега, с видом профессионального танцора кабаре, хотя на деле ничего в этом не смыслил и всегда блистал на сцене в роли певца, начал пританцовывать. Губы мужчины тронула добрая усмешка. Он наклонил голову чуть в бок, любуясь изгибами чужого тела, гибкими длинными руками, страстными подвижными ногами и раскрытыми в придыхании пытливых губами. Он развернул ладони, приглашая любовника в свои объятия. Сам мужчина был далек от богемных увеселений, ничего не смысля в танцах, но Тэхену он ни в чем и никогда не мог отказать. Вернее, мог, тогда, когда буйная молодость еще воспитывала его характер и когда зрелый волк еще был несмышленым щенком, коими ныне мужчина нарекал бестолковую молодежь. Однако такой же бестолочью называл Чонгука и его отец, и отец его отца. Между обществом конца 60-х и конца 50-х лежала такая же несущественная разница в понимании между отцами и детьми, как между обществом конца 50-х и начала 60-х. Монро вложил тонкие холодные пальцы в чужие горячие ладони, и сразу же ощутил, как те сомкнулись. Приятно защемило сердце. Любые касания Сигела были для Тэхена приятны. Будь то поцелуи, ласки или же шлепки. Их танец выходил весьма нелепым, что вызвало у Монро заливистый смех. — Детка, ты очарователен до беззакония, — проговорил Чонгук, нежно обхватив рукой тонкую талию любовника, вторую руку подняв вверх так, дабы Тэхену не пришлось вставать на носочки, чтобы покружиться. — Да? — Тэхен хихикнул, резко откинувшись назад, вынудив мужчину подставить под гибкую спину свою крепкую руку и удержать его навесу. — В таком случае, я хочу курить во время танца. У тебя не найдется сигаретки? — омега выпрямился, ненадолго остановив пляски. Сигел сунул руку во внутренний карман своего двубортного пиджака и вынул оттуда небольшой портсигар с американским табаком. Осознав, что у любовника нет спичек, омега с проворностью лисы быстро откопал их в куче вещей, на дне чьей-то сумки. Подожженную сигарету альфа аккуратно прислонил к любимым пухлым губам. Тэхен не сдержал смешок и, зажевав острыми зубами фильтр, сделал первую длинную затяжку, выдохнув дым через нос. Монро, ухватив сигарету пальцами, поделился ею с Чонгуком, не побрезговавшим взять ту в рот и сделать вдох. Сигел курил много, начал еще в армии, отчего его лицо не поменялось от горького привкуса табака. Тэхен же курил редко — такое удовольствие было дороже бедности. Как только фильтр вернулся омеге в губы, Монро утянул мужчину танцевать. Оживившись, с сияющими от чувственной близости с любовником глазами, Тэхен то и дело заставлял альфу ловить его в танце, последний раз откинувшись назад так сильно, что Чонгуку пришлось удержать его двумя руками. Одинокого, лишенного постоянного мужского внимания, но оставшегося все таким же страстным и умеющим завлекать мужчин омегу это лишь позабавило. Он запрокинул голову назад, вынув изо рта наполовину дотлевшую сигарету. — Mon homme, — Монро выдохнул дым в лицо зрелого американца, — ты поплатишься за то, что так надолго оставил меня… Ты бабник, Сигел. С двумя разводами и детьми! На что я трачу свою жизнь, на что?! Даже не знаю, что погубит меня быстрее: ты или Париж! Рука омеги дрогнула и пепел с сигареты упал в выемку меж бледных ключиц. Сигел широко улыбнулся и явил вожделенному французу поблескивающие в тусклом свете уличных фонарей, светящих прямо в маленькое квадратное окошко и проникнувших внутрь сквозь кисейные занавески, клыки. Следом мужчина сдул с подрагивающей зрелой груди пепел. — Я стану твоей погибелью, детка. Я сведу тебя с ума. — Ох, mon homme! Не будь глупцом! — вдруг Монро сменился в лице и, приподняв голову, широко раскрыл рот и явил альфе влажный язык, через секунду потушив о него сигарету, — это я сведу тебя с ума… Зрачки мужчины, с трудом различимые, на мгновение расширились, являя бешеное возбуждение и не утаенное удивление. Этот омега пробуждал в Чонгуке Сигеле самые низменные желания. Тэхен бросил окурок на пол и вовлек альфу в тягучий поцелуй с привкусом горького пепла. Мужчина издал нестерпимый, несдержанный стон удовольствия, одурманенный зовом собственной плоти. Подхватив любовника на руки, Чонгук приблизился к окну, под которым расположился старенький диван, накрытый потертым одеялом. Повалившись на него вместе с омегой, Сигел вовлек омегу в жадный поцелуй, терзая уже опухшие от иудовых ласк любимые губы. Потеряв терпение, омега сам дернул руку альфы к своему паху и поспешно задрал подол атласного платья. Два длинных сухих пальца, таранящих нежную теплую кожу, минуя сопротивление давно не ласканной страждущей дырки, вошли внутрь. Тэхен нестерпимо выгнулся, издав короткий стон боли, избежав порыва остановить мужчину. Они давно такого не делали. В качестве маленькой мести Монро крепко сдавил в руке чужую мошонку, вынудив альфу издать утробный предупреждающий рык. Издав короткий смешок, Тэхен мазнул губами по чужим и лизнул их языком, после чего растянулся на пыльном одеяле, игнорируя притязания тела на секс в иных обстоятельствах. В зрелости член любимого мужчины особо радует душу даже в полумраке закутка во второсортном кабаре. Чонгук, не отрываясь от чужих губ, причмокивая и посасывая их, нервно расстегнул пряжку толстого кожаного ремня, стянув с крепких бедер дорогие брюки. Тэхен широко раздвинул ноги, приглашая мужчину пристроиться. Чтобы помочь ему, омега, облизав три собственных пальца, нетерпеливо смазал израненную грубостью рук американца дырку, и развратным движением немного потрахал себя. Закончил Монро лишь тогда, когда рука зрелого любовника, покрытая россыпью мелких шрамов, полученных на фронте, ухватила тонкое запястье и настойчиво отстранила то от промежности. Член альфы, чуть изогнутый, с аппетитно красной головкой и густой порослью жестких темных волос на лобке, вынудил Тэхена нетерпеливо облизнуться. Омега тотчас ощутил во рту мнимый солоноватый привкус — голова его шла кругом от запаха мужского естества. Чонгук несколько раз поводил членом меж теплых ягодиц и разок шлепнул по раскрасневшейся дырке, выпустившей из себя первую мутную капельку смазки. Щедро сплюнув, американец попытался войти внутрь, но сразу же встретил сопротивление в виде рефлекторно сведенных коленей своей перепугавшейся сучки. Тэхен тихо вскрикнул, чувствуя жжение от размеров своего любовника. — Mon homme! Черт! Ты груб! Mon homme! — болезненно захрипел Тэхен, запрокинув голову назад и вцепившись одной рукой в старое одеяло, а второй в накрахмаленную рубашку Чонгука. Однако омегу мгновенно отрезвил отрывистый крепкий шлепок по ягодице, а затем еще один — рука у вояки была тяжелой, удар оставил после себя грубый след широкой ладони. Опьяненный этой болью, Тэхен, будто облачившийся в наряд главнейшего из содомитов, громко застонал. Альфа ощутил пульсацию меж чужих ног и издал довольный рык. Тэхен дернулся в попытках сползти с члена и угомонить своего мужчину, даже перевернулся на живот и привстал на колени, как американец нетерпеливо утянул его назад, удерживая за худосочные бедра. Новая, долгожданная, греющая извращенные фантазии омеги порция раскатистой боли от ударов по ягодицам накрыла француза с головой. Тело его задрожало, а бедра вновь призывно раздвинулись, приглашая альфу войти. Желая видеть искривленное в порыве страстей лицо омеги Чонгук рывком перевернул Тэхена на спину и навалился на него своим мощным тяжелым телом. Член настойчиво скользнул внутрь, растягивая узкие стенки, отчего Монро на мгновение пробила ледяная дрожь, а затем в низу живота затянулся узел извращенного удовольствия. Крупное достоинство, толстое и в меру длинное, как и подобает урожденным американцам, внутри недоступной второсортной певички из «Черного Лебедя» казалось красивее картин итальянцев. Ощущалось правильно и так необходимо одинокому разведенному писателю и несостоявшейся французской звезде. Наутро кабаре стихло. Оно не было местом для интеллектуальных посиделок старшего поколения, а сильные мира сего, выигравшие или же проигравшие ощутимые суммы с неудачными ставками на «девять», пребывали в своих домах. Старики редко спали в такой час, а потому бесцельно слонялись по квартиркам или улицам, находя причины, чтобы задеть молодежь. За окном щебетала маленькая певчая птичка. Та клевала оставленное за форточкой сало. Зрелый мужчина, урожденный американец, носящий имя Чонгук Сигел, готовился ловить такси на просыпающихся улочках Парижа, но прежде выделил лишний десяток минут на то, чтобы утереть нагрудным платком подсохшую влагу на бедрах спящего любовника. Тэхен Монро лежал, вульгарно раскинув ноги. Его алое атласное платье задралось, одна грудка призывно торчала, являя миру укус крупных клыков и ряд сочувствующих поцелуев. Чонгук, закончив, прежде чем аккуратно вытянуть чужую ногу, придерживая за щиколотку, оставил на круглом колене мягкий поцелуй. Позаботившись о том, чтобы омега лежал менее вольно, альфа опустил подол алого платья, скрыл от всеобщего внимания грудь, а затем накрыл Монро свободной частью одеяла, оставив отсыпаться перед бурной ночью в дешевом кабаре. Чонгук выпрямился, одернул пиджак, еще сохранивший на лацканах следы яркого макияжа, густой туши и розовой помады, поправил черную шляпку, обрамленную темно-синей лентой, чуть сдвинув ту на лоб. Мужчина приблизился к старой тумбе и оставил на ней плотно набитый конверт с частью гонорара, вырученного за удачно опубликованную статью, посвященную борьбе французов и англичан за колонизацию Африки, предварительно вложив в белье омеги короткую записку с суммой, что должна встретить его в конверте (на случай недобросовестности метрдотеля или коварности лакеев), и нажал на протертую кнопку радио, где повторяли нашумевшую песню Фрэнка Синатры. Мужчина ушел тихо, оставив после себя горький аромат одеколона и тишину парижского утра.