Часть 1
1 января 2026 г., 23:09
Часть друзей и знакомых бегает по кухне, помогая Марину готовить блюда, а другая часть попросту сидит-филонит в зале, украшенном новогодними игрушками и горящими гирляндами, спорит над плейлистом, который будет играть всю новогоднюю ночь. Один Аркаша сидит на кухне, наблюдая за балаганом. На самом деле, он правда любит праздники, но в основном тот момент, когда все уже на веселе, а главная — как он называет её, «административная» — часть уже давно закончилась.
Но сейчас абсолютно не хочется, чтобы эта сумасшедшая часть вечера заканчивалась. Аркаша не хочет признавать почему, но взгляд то и дело замедляется на дурацком красном свитере с красноносым оленем, складках домашних спортивных штанов и морщинках в уголках мариновых глаз при улыбке. Марин сегодня весь светится и, на удивление, не выглядит уставшим. А как раз уставший Аркаша не может перестать глазеть на друга. То ли это долгая поездка так на нём сказывается, то ли очаровывающие ароматы до конца не знакомой кухни, то ли банальное скучание по друзьям. Хотя кажется, что конкретно по одному.
Аркаша едва успевает скрыть — в первую очередь вообще понять, что вообще нужно скрыть — глупую улыбку и дурацкий щенячий взгляд, когда один из друзей-помощников поручает ему протирать только-только вымытые начисто бокалы. И всё-таки есть что-то в этом деле медитативное.
***
— Ну как ты? Всё ещё уставший? Марин подсаживается на стул напротив, протирает руки полотенцем и заинтересованно смотрит своими блестящими карими. Аркаша несколько секунд бегает взглядом по ресницам, синякам под глазами, перепрыгивает на мягкую кожу, а затем вспоминает, что неплохо бы и ответить. — Уже легче. Ты как? Не устал ещё? А то всё носишься и носишься, как курица с яйцом, — произносит Аркаша, и Марин на его слова только усмехается и, опустив голову, качает ею из стороны в сторону. — Не устал, — мягко отвечает Марин, — иди помоги в зале, разложи вилки и… другое. Ты понял. — Понял, — соглашается Аркаша, расплываясь в улыбке. Каждый раз странно понимать и воспринимать тот факт, что русский — не родной язык Марина. Аркаша, мельком посмотрев на него, поднимается со стула и только собирается выйти из-за стола, как чувствует бережно сжимающую ладонь на своём предплечье, и уже через секунду встречается взглядом с другом. — Слушай… Мы можем потом поговорить? Наедине, — просит Марин, глядя растерянно, чем заставляет Аркашу ответить быстрее. — Конечно, — кивает Аркаша, чувствуя мурашки от пронзительного взгляда, враз пробравшего до костей. Марин предплечье отпускает и провожает глазами до самого выхода из кухни. Аркаша чувствует это мурашками по спине.***
Бумажка с коротким «Пусть будет счастливым хотя бы день, если не год» медленно исчезает во пламени, а пепел и несгоревшая часть опускается прямо в бокал с шипящим игристым. Идёт отсчёт последних секунд, и Аркаша, то и дело неосознанно поглядывая на Марина, выпивает весь бокал залпом. Алкоголь приятно согревает горло, почти сразу заставляя голову кружиться. Пока все разом кричат «С Новым годом!», Аркаша застывает взглядом на мариновых глазах, сверкающих от счастья, и теряет способность говорить. А внутри всё перемешивается, стоит Марину протянуть ему полупустой бокал, чтобы чокнуться. Подрагивающей рукой Аркаша, нервно сглотнув встрявший посреди горла ком, позволяет столкнуться стеклу. — С праздником! — громко произносит Марин, и все подхватывают. Один Аркаша рассеянно улыбается, а на друга больше глаз старается не поднимать.***
Когда желудок уже полон всех возможных блюд и сластей, Аркаша приходит в себя. Он расслабляется в кругу друзей, пьёт, как в последний раз, заливая проблему алкоголем. Кажется, только так он и умеет справляться. Он приникает плечом к Богдану, сбитым с толку взглядом обводит комнату раз за разом, надеясь словить на себе зоркий и пьяный взгляд карих, но снова и снова проигрывает самому себе в бессмысленной гонке. — И когда Олег проснулся, он, конечно, знатно оху… — Пацаны, я пойду… провер… -трюсь! А язык беспощадно заплетается, и он, опираясь на бедро Богдана и услужливо подставленное предплечье Кирилла, едва поднимается с дивана. — Ты точно дойдёшь? — не сильно взволнованно спрашивает Богдан. Только хочет съязвить Аркаша, неуклюже поправляя закатавшиеся шорты, как за него уже отвечают. — Со мной точно дойдёт, — говорит какой-то чересчур трезвый Марин, хватая его под руку. Друзья спокойно отпускают, переключившись на другую тему разговора. — Может, хоть в себя придёшь… — Да я трезв, как стлёк… стёклышко! — Ага, — саркастично кивает Марин и закидывает его руку себе на плечо, подхватывает под талию, помогая идти, не задевая углы. Аркаша ещё что-то успевает бурчать себе под нос, пока Марин подталкивает его в сторону балкона. — Зачем ты так много выпил? — А ты что, папочка мне, чтобы решать, сколько мне пить? — возникает Аркаша, и Марин не успевает подавить тихий смешок. — Я хотел поговорить с тобой, забыл? А ты бухой в хламину, — усадив на небольшую деревянную лавочку, с упрёком говорит Марин и садится на табуретку напротив. Проходит несколько секунд в неудачной попытке словить аркашин мутный взгляд, когда Марин бросает эту затею и оборачивается, а затем достаёт из-за себя двухлитровую бутылку минералки и протягивает её другу. — Давай, просыпайся. Аркаша, подрагивая от «минус один» на балконе, благодарно (насколько может) принимает бутылку из мариновых рук, не с первого раза открывает, пьёт и постепенно приходит в себя, остужая вскипятившиеся за вечер-ночь мозги. — Легче? — спустя пару минут наблюдения за проясняющимся взглядом интересуется Марин. — Да, — отвечает Аркаша, когда трезвеет сознание. — Спасибо, — добавляет он тихо, почти пристыженно. Марин только усмехается и предлагает сигарету. Аркаша не в праве отказаться. Пару мгновений спустя он выдыхает дым в сторону приоткрытого окна, ёжится и прячет свободную руку между бёдер, пытаясь согреться. Марин, видимо, не мёрзнет совершенно, хотя, казалось бы, это ж зима в вечно солнечной Молдове, как раз-таки именно он должен дрожать, а не Аркаша. — Так о чём ты хотел поговороить? Марин вздрагивает от его голоса и выпадает из потока мыслей. Он молчит, бесцельно рассматривая тлеющую сигарету. Аркаша его не тревожит, только застревает взглядом на отражении света на стёклах его очков. В них переливаются мерцающие огоньки гирлянды, очертаниями виден полумесяц. А ещё в них отражаются смешанные мариновы эмоции. — Знаешь, — начинает он серьёзно, а затем усмехается, словно спорит с собственными мыслями. Аркаша не спускает с него прямого заинтересованного взгляда. — Мне так хочется попросить тебя, чтобы в конце, когда я всё расскажу, мы остались такими же близкими друзьями, но это так глупо, что я даже не знаю, как начать. До этого в моей голове всё это казалось логичным и… не знаю, осмысленным, что ли? Но сейчас… — Марин прикрывает веки, будто пытаясь абстрагироваться от происходящего вокруг. Аркаше хочется сесть к нему поближе, но он останавливает себя в самый последний момент, и Марин, даже не заметив его передвижений, продолжает: — Глупо. Правда, глупо. Но ты должен понять, что я просто кошмарно устал. Аркаша молчит, собирая все его слова в один осмысленный текст. То, что он беспорядочно выпил несколько стопок крепкого, играет с ним злую шутку. — В общем, — Марин, не докурив, тушит сигарету, — это всё началось, наверное, с год или полтора назад. Не знаю, наверное, нет конкретной даты, когда я всё осознал, кажется, это происходило постепенно. День за днём я всё больше понимал, что что-то не так, — тут он ненадолго затихает и вдруг поднимает глаза. Чёрт возьми, в них столько раскаяния и вины, что Аркаша невольно вздрагивает и растерянно смотрит на друга, совсем не понимая, как и чем помочь. — Аркаш… — Марин поджимает губы, бегая глазами по лицу друга. — Я втрескался в тебя по уши. Аркаша с особым усердием рассматривает свои ладони, не в силах поднять взгляд и внятно ответить. У него внутри пожар, искры летают, норовя вырваться из глаз, и в то же время неприятный холодок бежит по спине, заставляя его дрожать. Что ответить Марину? Нужно же хоть что-то сказать! Но… как? Благо его бессмысленные метания, тревогу, стучащую в висках, и бессилие, неожиданно накатившееся на него, замечает Марин и говорит: — Ты весь дрожишь, — он осторожно прикасается к аркашиному плечу и, когда тот не дёргается, медленно поглаживает его, поднимаясь с места. — Пошли в кровать, тебе нужно отдохнуть. — Но… — Аркаш, — мягко зовёт его Марин, тянет друга за плечи. Аркаша смотрит растерянно, ловит ответный ласковый взгляд и, хоть и не имея никаких, совершенно никаких, сил — он бы с удовольствием остался спать здесь, — поднимается вслед за Марином, позволяет себя вести, едва осознавая происходящее. — Давай ты отоспишься — и мы поговорим. Если захочешь, конечно, — предлагает Марин. Аркаша вслушивается в его тихий, неуверенный голос и хочет его успокоить, совершенно не понимая как. Он только поддаётся и на ватных ногах идёт вместе с Марином сквозь пьяных друзей к спальне. — Марин, — шепчет Аркаша, когда за ними закрывается дверь, отрезая от шумной компании. Марин, расправляя кровать, убегает от его взгляда, скрывается, старается не замечать. — Эй, — он останавливает его, хватая за предплечье. — Аркаш, ты всё ещё пьян, давай честно: лучше нам обсудить это утром, на трезвую голову. — Но, подожди, послушай, — пытается придержать Аркаша, но Марин выпутывается из его рук, смотрит зло и настороженно. — Я трезв, я всё понимаю. — Аркаша, ты пьян. — Ты меня слышишь вообще? Как мне доказать, что… — Не доказывай, поговорим утром. Аркаша поджимает губы, хмурится. Ему только немного кружится голова, ну и что с того? Почему Марин так резок с ним? Марин теряется, когда Аркаша, положив ладони ему на плечи, быстро склоняется к его лицу. Его взгляд сосредоточен на мариновых губах и… Марин едва успевает увернуться, заставив Аркашу просто застыть сбоку от его лица. — Прости… Поговорим утром, — Марин мягко отталкивает его, выпутывается из рук и, не оглядываясь, быстрым шагом покидает комнату. Потерянный Аркаша, отнюдь не понимая смешавшихся двояких чувств, неосознанно обнимает себя за плечи и тычется взглядом в пол. Марин так тихо и холодно ушёл, словно и не было тех слов, трепетно сжимающих сердце. Но… Аркаша отступает и, утопая в тревожных мыслях, садится на край расправленной постели. Он, переполненный чувствами и эмоциями, дрожит, весь сник и не понимает, что думать, что делать. Марин же сказал, что влюблён, а Аркаша… А Аркаша молчал, ещё и, как дурак, не поговорив, потянулся целовать. Глупо. Марин поступил правильно, что ушёл. Может, и впрямь алкоголь задурманил голову — и все эти желания ненастоящие? Но внутри горит лишь от одной мысли о том, что Марин влюблён, чёрт возьми, в него. У Аркаши правда есть шансы начать этот год хорошо, сделать верный выбор, и он не намерен упускать хоть мнимую возможность. Да, страшно. У него в горле ком, а в голове страшный шторм только от одной мысли, что он чувствует что-то романтичное по отношению к мужчине. Столько проблем разом наваливаются на его слабые, хрупкие плечи, противоречие внутри терзает, разрывает взволнованные органы, а это ласковое отстраняющее прикосновение мариновых ладоней, проносясь в сознании фантомным воспоминанием, безжалостно режет мышцы изнутри, опаляя ядовитым огнём. Аркаша хочет закричать, но не может. Он просто бесшумно склоняется плечом к спинке кровати, пытаясь найти хоть какую-то опору в мире. Ему бы проветриться, подышать свежим морозным воздухом, очистить голову от дурных мыслей и принять трезвое решение, но на самом деле всё, чего ему хочется сейчас, это только обнять Марина. Крепко обнять. Вдохнуть полной грудью аромат его кожи, адеколона, погрузиться в теплоту его чувств. Остаться с ним наедине на пару дней, хотя бы на пару часов, и… — Ты чего не спишь ещё? — встревоженно спрашивает тихий родной голос, и Аркаша чувствует на плечах мягкий плед. — Марин… — полушёпотом произносит Аркаша, не сразу фокусируя взгляд на нём. Марин садится на прикроватную тумбочку, упирается локтями в бёдра и упрямо смотрит поверх Аркаши, в окно, за которым всё ещё непроглядная темень. — Все уже разошлись, — сухо констатирует он, выглядя занадто опустошённым. Аркаша, сонно протирая глаза ладонями, выпрямляется, только сейчас подмечая про себя факт, что в квартире стоит полнейшая тишина. — Аркаш, поздно уже. Давай спать? — Давай поговорим, — мягко предлагает Аркаша, глядя в пустые тёмные глаза. Он поджимает губы, но отступать не планирует: — Который час? Марин переводит на него удивлённый взгляд, ненадолго задерживает и почти сразу смотрит на наручные часы. — Полпятого, — отвечает он, возвращая заинтересованный взгляд. Аркаша усмехается, и только Марин опять теряется, не хочет говорить, как друг перебивает его мысли: — Уже, считай, утро. Давай обсудим, — улыбается Аркаша, снова и снова пытаясь выловить прямой маринов взгляд. — Слушай, да, я был… не прав. — Аркаше это произносить трудно, и он еле выскрябывает из себя два обнадёживающих слова, но продолжает: — Не стоило мне лезть целоваться, когда я даже не сказал ни слова, но… — Марин многозначительно смотрит на его плечо, и Аркаша ликует: прогресс! — Знаешь, кажется, я не чувствовал к тебе настолько много, чтобы признаться, — значительно тише произносит Аркаша, теряется в эмоциях и не останавливается, позволяя себе погрузиться с головой в чувства. — Но мне к тебе хочется. Мне хочется быть с тобой, хочу попробовать отношения, и мы, вроде как, достаточно близки, друг друга знаем уже… очень много лет, — Марин усмехается. — Девять. — Да, точно, — улыбается Аркаша, — и ближе тебя у меня никого нет. Ни дружбы я не хочу терять, ни, тем более, шанса на отношения. Я часто говорю лишнее, делаю глупые поступки, но никогда не со зла. Я и не подумал, что для тебя значит поцелуй… без моих слов. Я вот сидел и думал… не знаю, час, получается? — спрашивает он, поднимая взгляд на Марина. Тот смотрит прямо на него и кивает в ответ на вопрос. — Я думал о том, что чувствую к тебе. Честно, я никогда не представлял нас… парой? Но всегда чувствовал к тебе близость… привязанность и нужду в тебе. Когда мы поссорились, — Марин уводит взгляд в сторону, неуютно ёжится, — я думал о тебе каждый день. Мне не хватало тебя рядом, мне хотелось позвонить тебе, услышать тебя, мне хотелось знать, что у тебя всё хорошо. Я никогда так не переживал из-за ссор. Я боялся потерять тебя. Аркаша ненадолго затихает, позволяя Марину переварить услышанное, и пододвигается на кровати к нему. Их колени случайно соприкасаются — и Марин дёргается от неожиданности, но не отодвигается и позволяет смотреть глаза в глаза. В комнате ужасно темно, только щёлочка света пробивается из-за двери, но Аркаше удаётся разглядеть в глазах напротив проблеск слепой надежды, и он тут же цепляется за него, подаваясь чуть вперёд. И в этот раз Марин не отшатывается, только безмолвно наблюдает за ним. Аркаша осторожно берёт его ладони в свои, склоняет голову вбок и бесконечно долго смотрит в потеплевшие глаза напротив, пока слова сами не срываются с губ: — Просто позволь мне любить тебя. Марин кажется таким ошеломлённым, что Аркаша мысленно ещё несколько раз в панике прокручивает сказанные слова, пытаясь найти в них второй, неправильный смысл. — Аркаш… — обрывает его размышления Марин. — Это очень громкие слова, ты знаешь? — Да. — И не отказываешься? Ты правда хочешь любить меня? — Да, — отвечает Аркаша с абсолютно глупой улыбкой, а затем тихо, даже умоляюще добавляет: — Пожалуйста. Он наблюдает за размышляющим Марином, поглаживает большими пальцами тыльные стороны его ладоней, не спешит, попросту любуясь длинными ресницами и выбившимися прядями. Вдруг Марин сжимает его ладони в ответ и смотрит так обезоруживающе преданно, что Аркаша теряется моментально. — Ты уверен? — полуслышно спрашивает Марин, и Аркаша кивает, даже несколько раз для пущей уверенности. — Пожалуйста, не разбивай мне сердце. Марин звучит несчастно, словно такое уже было. И Аркаша, кажется, только сейчас понимает, сколько ответственности валится на плечи. Неважно, кто для него в глазах общества Марин, для него самого — он дорогой человек. Нельзя причинять боль, нельзя пользоваться, нельзя делать всё то, на что дана воля, когда отношения с малознакомым человеком. Нельзя ошибаться, нужно думать наперёд. Но будто бы рядом с Марином все эти проблемы катастрофически быстро тают. Хватает одного его пронзительного взгляда — и Аркаша понимает, что всё. Что окончательно. — Не разобью, — обещает он, крепко держа мариновы ладони в своих. Марин кивает и — по взгляду становится понятно — верит. Аркаша ласково прикасается, помогает ему перебраться с неудобной тумбы на кровать, рядом с собой — и Марин тут же робко обнимает его за шею, прикрывает глаза, полностью отдаваясь ощущениям извне. Аркаша ответно обнимает его за талию, утыкается носом в изгиб плеча и не может сдержать улыбки. Хотя в голове до сих пор не укладывается, что вот он, Марин, рядом, доступный, его можно касаться, обнимать и, кажется, даже целовать. Они соприкасаются бёдрами — и объятия становятся крепче. Рваный маринов выдох остаётся на аркашиной коже мягким касанием. — Боже… Аркаш… — запустив пальцы в спутанные волосы на затылке, надрывающимся голосом произносит Марин. — Я так давно… — Чш-чш-чш… — успокаивает его Аркаша, а затем прижимается губами к коротко постриженным волосам около затылка. Касания Марина отчаянные, требовательные, но безумно ласковые. Он так старательно жмётся к Аркаше, словно каждое соприкосновение кожей к коже — спасительный вдох. И Аркаша, на самом деле, полностью с ним согласен. Сейчас их близость кажется настолько необходимой, что перехватывает дыхание. — Можно тебя поцеловать? — немного отстранившись, спрашивает Аркаша. Его ладони осторожно перебираются на плечи, одна рука медленно поднимается по шее к челюсти. Аркаша невероятно нежен. Каждое действие пропитано лаской, необходимым трепетом и заботой. — Да… — Марин несколько раз слепо кивает, поражая своим щенячьим взглядом. — Да, пожалуйста, — просит он, поддавшись ближе. Аркаша расплывается в улыбке, более решительно накрывает ладонью его щёку, наклоняется, и Марин не уворачивается. Он сам тянется, склонив голову вбок. Аркаша медленно-медленно, едва ощутимо прижимается своими губами к его, осторожно, ненадолго. Аккуратное соприкосновение губ, а Марин тает, просто плавится, превращается в одну сплошную нежность, прижимаясь ближе. Его ладони упираются в аркашины бёдра, сжимают их пальцами от наплыва эмоций, пока в животе рой бабочек. Он и мечтать боялся об этом поцелуе, а тут Аркаша… сам… — Арка-аш… — дрожащим шёпотом тянет у самых губ Марин, уткнувшись носом в его щёку. А у Аркаши взрыв эмоций такой же, если не больше. Он приоткрывает глаза, случайно цепляясь ресницами за его кожу. Они так близко, касаются кожей лица, чувствуют обоюдно сбитое дыхание — всё это до боли интимно. И им, ещё незнакомым до ласк друг друга, каждое прикосновение по-новому странно. Когда Марин тянется за новым поцелуем, сползая к губам, Аркаша с удовольствием подхватывает его безмолвную идею, приподнимая согнутым указательным пальцем его лицо за подбородок. Они оба замирают, и Аркаша не может отказать себе в удовольствии: он из-под трепещущих ресниц рассматривает такие же мариновы, его надломленные брови и… в этот раз Марин сам подаётся вперёд, не дразнит, сминая его губы своими. У Аркаши, кажется, сердце отбивает последний удар, потому что не может быть настолько приятно и чувственно целовать другого парня. Не то чтобы он думал об этом или представлял, но всегда это казалось ему чем-то более грубым, жёстким, властным, а тут… Марин переминает его губы своими, растягивает удовольствие, словно смакуя совершенно каждую складочку и трещинку, наслаждаясь моментом. Ласково-ласково. Он осторожно вбирает нижнюю губу, рассеивая тишину едва слышными, но безумно смущающими звуками. Аркаша отвечает на его действия, неосознанно перемещая ладони на затылок и плечо. И Марин оставляет тихий удовлетворённый стон на его губах, впечатывая его, кажется, навсегда. Проходит минута за минутой, а они даже и не думают отрываться друг от друга. Сейчас хочется только бесконечно целоваться вместе с безграничной усталостью, надвигающейся на их плечи бурей. И есть в этом моменте их совсем невинного поцелуя что-то чересчур интимное, особенное. Что-то, что правда хочется продлить, растянуть, да на подольше. Аркаша улыбается своим мыслям прямо в поцелуй и прижимается ещё чуть-чуть. Нужно соединить ещё пару сантиметров их кожи, оказаться на пару милиметров ближе, вдохнуть глубже, поцеловать упрямее, но не менее нежно. Ещё чуть-чуть. Но чего-то вечно не хватает, пока Аркаша не валит его на кровать, притягиваясь следом. Марин обвивает ногами его талию, пальцами стискивает футболку, закатывая, пока мягкий плед бесшумно спадает. Они шумно дышат, хватаясь за поцелуи отчаянно, словно за последний спасательный жилет на тонущем корабле средь бескрайнего океана. Аркаша одной рукой удобно устраивается под его лопаткой, а другой — под футболкой, беззастенчиво сползает к пояснице. Им бы близостью заполнить лёгкие, прижаться так, чтобы забыться, пропустить факт того, что, кроме губ напротив, вообще хоть что-то существует в этом мире, вокруг них. — Аркаш, — шепчет Марин, стоит им на секунду оторваться друг от друга. Запыхавшиеся, с болящими губами, они обнимают друг друга. И это бесконечно хорошо, настолько, что всё тело переполняет тёплое чувство счастья. — М? — с абсолютно наиглупейшей улыбкой спрашивает Аркаша. Марин попросту жмётся щекой к его щеке, трётся щетиной и не знает, что сказать. Он ведь всё ещё без понятия, как трогать Аркашу, где и можно ли вообще, но он уже до безумия счастлив, а остальное — дурацкие мелочи. Хотя, на самом деле, им и не надо ничего говорить, хотя бы потому что за окном раздаётся громкий пьяный крик: — С Новым годо-о-ом! Они тихо смеются в унисон, прижавшись друг к другу висками. — Что-то он опоздал, по-моему, — подмечает Марин. — Ну, на пару часов так точно, — соглашается Аркаша и мимолётом оставляет робкий поцелуй на скуле. Он приподнимается, теперь соединяет их лбы и смотрит со смешинками у глаз. — С новым счастьем! — кричит в ответ кто-то с верхних этажей. И они ловят даже в этой сплошной темноте по-настоящему счастливые взгляды друг друга, но в этот раз никак не комментируют, одновременно подаваясь вперёд. Кажется, впервые за двадцать с хвостиком лет желание, загаданное на Новый год, сбылось.
