Виноватыми можно сделать всех

      Я бы сказал, что это было что-то среднее между свининой и телятиной. Не уверен, на что это было похоже больше – в тот момент я мог думать только о тепле, наполнявшем мой желудок. Да и в мясе я всегда плохо разбирался, мог отличить, разве что, курятину, но и то из-за того, что не любил её есть. А за месяца этой зимы я не помню, чтобы я ел хоть какой-то нормальный кусок. Приносили всякие консервы, но что это по сравнению с настоящим, свежим мясом?..       Но я помню, что это было сладко. Было мягко. И, что самое мерзкое – это было вкусно. Если пару часов назад воспоминания об этом немного поднимали мне настроения, то сейчас, после слов Джона, во рту появлялись лишь горечь и терпкий вкус.       Это ведь логично. Все их взгляды, которые они бросали на меня, когда я пережёвывал кусок. Странные, будто издевательские, улыбки. И непонятно брошенные фразы ровно перед тем, как я смог перебраться через ограду – разумеется, то мясо не принадлежало животному.       К горлу подкатывала тошнота, голова начинала болеть от всего этого, но я лишь закидывал голову к потолку и поджимал губы, сдерживая рвотные порывы. В нынешних условиях я не должен пренебрегать... едой. От этого подбора слова мне становится ещё хуже, но я понимаю, что именно этим оно и являлось. Еда не была отравлена, она была вкусная и сытная. Выблевать её – плевок не только в сторону моего организма, но и в сторону Джона.       Я поворачиваю голову к выходу из этой комнаты. Джон сидит там, что-то делая со своей обувью. Он повёрнут ко мне спиной, и не видит, что я не сплю.       Перед ним мне немного стыдно. Пусть он мне и не особо нравился, пусть я ему и не доверял, но ему надо отдать должное – он уже несколько раз спас мне жизнь. Там, на заброшке, тем, что не бросил и предоставил хоть какие-то вещи... Мы остановились только из-за меня, потому что мои ноги уже перестали меня держать. Признавать свою слабость было унизительно. Я был сейчас немощнее блохи.       Я не хочу задерживаться. Если теперь существует возможность хоть что-то сделать, то я бы предпочтел вложить в неё все свои силы. Однако, отдых всё равно нужен, и это меня расстраивает. Я чувствую себя небольшой обузой для Джона.       Его мотивы мне понятны. Я тоже хочу выбраться отсюда как можно скорее. Но я... Я не могу просто уйти. Хотя, кажется, Джон тоже не может это сделать.       Я не знаю, что о нём думать. Он пока мне не навредил. Он не лезет без надобности. И я рад, что сейчас не один. Как бы сумбурно всё не случилось, я предпочёл бы просто принять это, вместо того, чтобы избегать.       Мне нужно лечь и набраться сил.       Но это так сложно. Не потому, что спать физически неудобно – к такому я давно привык. И холод не такая помеха. Здесь, в принципе, было почти что прохладно. Просто когда я закрываю глаза, мне почему-то больно. Держать их закрытыми долго не получается – мне больно, и я не понимаю, почему.       Конкретных мыслей в голове я не держу, когда пытаюсь уснуть. Возможно, на меня давит чувство вины...Чувство страха... Сожаление... Усталость... Скорее всего, всё сразу и вместе, и из-за этого я даже не могу нормально отдохнуть.       Это глупо. Думать, что я не заслуживаю отдыха. Очевидно, что это так, однако, я должен отдохнуть. Я знаю, что пытаться сводить концы с концами, пока пытаешься без передышки всем помогать – невозможно. Я всё прекрасно понимаю, но всё равно так тяжело не думать о случившемся и спокойно спать.       Я вздыхаю, переворачиваясь на бок.       Моё лицо морщится. В голову лезут мысли о недавнем трупе, что я нашел в снегу. Это было так странно – чувствовать под руками что-то мягкое. Мне сначала показалось, что это было всего лишь выкинутое одеяло. А после я увидел облезлое лицо, и мгновенно до меня дошло осознание.       В моем животе я почувствовал раздражение от того отвращения, что я испытал тогда. Перед лицом встала картина, как извивались черви в чужой плоти, и я понимаю, что это конец.       Я едва успеваю вскочить и отойти подальше от импровизированной кровати, как меня сгибает пополам, и поток рвоты попадает прямо на пол.       У меня сбивается дыхание, и я с трудом опираюсь о стену. По вискам течет пот, голова отдает пульсирующей болью, и меня продолжает рвать на пол. Эта желтовая смесь словно издевается надо мной, всё продолжая подступать к горлу. Мои глаза начинают слезиться, как это обычно бывает, а мое тело слабо дрожит.       Красные разводы в рвоте похожи на кровь. Я не уверен, что творится в моём желудке, но знаю, что это не очень хороший знак.       Рвота не прекращается. Дышать становится сложнее, словно эта субстанция перекрыла поток воздуха в горле. Я не уверен, почему вообще начал блевать. Из-за отвращения, вызванного неприятным видом? Из-за того, кого именно я съел?       Я чувствую, как течет по подбородку эта рвота. Мерзко. Стыдно. Я тяжело дышу и чувствую, как изнывает мой желудок от боли. Моего плеча касаются в осторожном жесте, и я немного вздрагиваю от неожиданности. Но я не могу что-либо сказать Джону, хотя извинения так и колебались у меня на языке. Мне приходится вновь согнуться, когда остатки пищи идут наружу.       Чужая рука немного поправляет мой плащ, чтобы я не испачкал и его. Волос, к сожалению, эта участь уже затронула. Я всё ещё тяжело дышу, и всё моё тело сжимается, когда организм пытается выблевать что-нибудь ещё, но внутри уже было пусто.       Это было ужасно. С моего бледного лица стекал пот, пока я стоял, оперевшись о стенку, и тяжело дышал. Помимо боли в животе я чувствовал отвратительный вязкий вкус во рту вместе с горечью и изжогой.       Мои волосы на затылке сжимает чужая рука, и их тянут, вынуждая меня повернуть лицо в бок. Влажная тряпка касается моего лица, грубыми движениями вытирая подбородок. Я слегка морщусь. Я мог бы сделать это и сам.       Джон кидает испачканную тряпку на пол. Идея мусорить мне не нравилась, но, в то же время, кому не плевать на это в апокалипсисе? Это точно аукнется нам в будущем.       В мои руки насильно впихивают воду. Я, наконец, смотрю на Джона, и на моем лице мелькает сожаление. – Эй, не пялься так на меня, – он замирает и не двигается, хоть его живой голос и разносится эхом по комнате. – Я начинаю чувствовать себя виноватым.       Я отворачиваю голову, пока делаю глотки воды. Это не избавит от мерзкого привкуса, но вряд ли сейчас получится добыть чего-то сладкого, чтобы унять горький привкус. Я чувствую стыд перед Джоном. Вот так выблевать еду, когда её и так не хватает... И даже не объясниться перед ним. Признать, что я ел... Нет. Точно не сейчас, когда мы только познакомились. Мало ли, как он отреагирует... Вдруг подумает, что я один из них?       Джон не выглядит обиженным. Точнее, не звучит, потому что за маской его лицо не видно. Он ничего не говорит, когда забирает воду и льет её на новую тряпку. Кажется, это была чья-то футболка.       Я забираю её, когда он предлагает, и немного нервными движениями пытаюсь убрать рвоту с кончиков своих волос. Они здорово успели отрасти за последние месяца, хотя это не тот максимум, который у меня когда-то был. Вообще, мне стоит отстричь их, но это было то крохотное дополнительное тепло, которого не хотелось лишаться. – Да уж, – я слышу вздох Джона, когда заканчиваю приводить прическу в порядок. Это было отвратительно. Мои волосы были грязными, а теперь ещё и липкими, и это напомнило мне о том, каким липким ощущается всё тело. Хотелось принять душ, однако такую мелочь было так сложно сделать в нынешних условиях.       Мы некоторое время стояли и молчали. Я не знаю, о чём думает Джон, а вот собственные мысли в хаотичном беспорядке бьются в голове. Я не могу ухватиться ни за одну из них, и это приносит головную боль.       Постепенно становится легче. В голову вновь приходит картинка червей в чужом теле, но на этот раз меня уже не тошнит. Нечем. Но что будет, если я вновь поем? Если я вновь увижу чьë-то тело?       Невольно меня посещает мысль о том, что я мог стать следующим таким телом. Что было, если бы Джон тогда не помог? Даже думать об этом не хочу. Я даже не мог от них убежать, а оружие...       Мои губы поджимаются, когда я думаю о последнем. Я не смотрю на мир через розовые очки, но всё же больше надеюсь на человечность людей, чем на... рациональность. Раньше я вообще не носил с собой что-либо, кроме охотничьего ножа. И то, его я использовал в других целях. Практика показала, что это было плохой идеей.       Мой взгляд падает на Джона. У того был пистолет, и я даже немного успел позабыть об этом, хотя его дуло недавно грело мою щёку. Воспоминание об этом заставило меня напрячься. Я знаю, что Джон вряд ли застрелит меня, пока я буду чем-то отвлечен, но...       Когда Джон развернулся, чтобы уйти, я внезапно схватил его за плечо, останавливая. Я не успевал за своими мыслями, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, зачем я его остановил. – Джон, – мой голос звучит паршиво, словно скрежет зубчиков вилки по тарелке. Я даже морщусь, после чего прокашливаюсь и продолжаю. – У тебя один пистолет?       Он поднимает на меня взгляд, судя по тому, как приподнялась его голова. – Всегда пожалуйста, – убирает он мою ладонь. Не нравятся прикосновения? Я морщусь от его саркастичного ответа. Хотя он прав – мне стоило поблагодарить его, прежде чем вновь что-то требовать.       Хотя, пусть не жалуется. Джон сам говорил, что я нужен ему в личных целях, так что я могу и понаглеть.       Правда, эта цель не то чтобы личная. Она же других спасёт.       Ну...       Джон продолжает говорить, когда я слишком долго молчу, и меня вновь накрывает волна стыда. – Один, – он хлопает себя по поясу, где, видимо, под курткой и скрыт пистолет. Его тон звучит весело, но я легко слышу в нём плохо скрытую усталость и раздражение. – И он мой. Я понимаю, после встречи с теми отморозками ты сильно напуган, но лучше он будет у меня. Тем более, умеешь ли ты стрелять?       Мои губы поджимаются. Не умею. Но там ведь нет ничего сложного, правда? Я пытаюсь убедить себя, что делаю всё для безопасности от тех людей, а не от того, что меня напрягает наличие оружия у Джона. – Мы с тобой часто расходимся. Ты отрицаешь, что эти отморозки могут наткнуться на меня одного? Что ты будешь делать, если... ха.       Неожиданно из моей груди вырывается тихий, непродолжительный смех, который, тем не менее, заставляет Джона вздрогнуть и отскочить от меня. Даже его маска не мешает мне понять, что он смотрит на меня, как на сумасшедшего. – Извини, – я прокашливаюсь, после чего беру бутылку и делаю ещё один глоток воды. – Просто «отморозки»... Они же стали такими от холода. От мороза. И... отморозки. Это забавно.       Джон молча смотрит на меня, и мне становится неловко. Кажется, отморозком он теперь считает меня. Его вздох разносится по комнате, когда он хлопает меня по плечу. В этот раз я даже не вздрагиваю от этого. – Лололошка, ты не в себе, – элегантно оскорбляет он моё чувство юмора, и моё настроение, впервые за долгое время приподнявшееся на чуть-чуть, окончательно ухудшается. Я отталкиваю от себя его руку, но он не замечает, или, скорее, игнорирует моё недовольство. – Тебе нельзя давать оружие в руки.       Я поджимаю губы и ничего не отвечаю ему. Джон же наклоняет голову и смотрит на меня, явно ожидая моей словесной реакции. Я чувствую лишь раздражение, смотря на него в ответ.       Наши молчаливые гляделки долго не длятся. Джон вздыхает, после чего он общупывает свой рукав.       Через мгновение он протягивает мне балисонг.       Я молча забираю его, но на этот раз с моих губ срывается тихое «спасибо». Я не фанат оружия, но, почувствовав эту тяжесть в руке, стал чувствовать себя почти в своей тарелке.       На мгновение мне хочется позвать Джона, чтобы извиниться за недавний маленький инцидент и поблагодарить за него же. Но слова так и застревают у меня в горле, пока я верчу в руках острый нож.       Наконец, я закрываю его, после чего прячу в укромное место под одеждой, но так, чтобы достать его не составило труда. Тихий вздох срывается с моих губ, после чего я возвращаюсь к тому месту, где была создана импровизированная кровать.       Запах тошноты на морозе особо не чувствуется, и я вновь ложусь на старый матрас, надеясь, что получится нормально уснуть. – Лололошка, – безэмоционально раздается со стороны двери. Я невольно напрягаюсь от безжизненного тона, когда приподнимаюсь и смотрю в сторону Джона. Он смотрит на меня, его голова слегка наклонена. Вновь раздается его невесёлый голос. – Я не хотел давать тебе оружие из-за тебя, – он лениво указывает на меня пальцем. – Боялся, вдруг ты решишь зарезать меня ночью.       Он несколько секунд смотрит на меня, прежде чем отвернуться. А я замираю на месте, неуверенный в том, что только что услышал.       До меня не сразу доходит, что, похоже, это была не безэмоциональность, а честность. Не знаю, правдиво ли его утверждение, что он никогда не врёт, но...       Я не могу поверить, что он и правда меня боится. Но то, как он сказал это сейчас, выглядело так.. убедительно. Он боится меня? Может, не договорил что-то? Мои брови сводятся к переносице, когда я снова откидываюсь на спину. Если боится, то зачем сказал?       Ответ на этот вопрос приходит сразу.       Доверие пытается завоевать.       Винить его за это я не могу. Это всё было очень сложно. С одной стороны, у меня нет причин, кроме своей паранойи и пережитого плохого опыта, чтобы не доверять ему. Джон не раз уже продемонстрировал, что он будет поступать честно и разумно. Он мне жизнь спас, в конце концов.       Но с другой стороны... Я сжимаю руку в кулак, слегка съеживаясь на матрасе. Будь я более осторожен в прошлый раз, ничего бы не случилось.       Никто бы не умер.       Они тоже казались мне хорошими людьми, а в итоге воткнули нож в спину. Это не является причиной, чтобы подозревать в чём-то Джона. Некоторые странности, которые я заметил, были притянуты за уши. Он знает хорошо территорию, но это не был убедительный показатель для подозрений. Знает про выход. Хотя, он ведь, скорее всего, искал и искал, пока не нашёл. Так и должно было случиться, верно? Кто-то другой точно так же сообщил бы о выходе. Да и Джон пошёл мне несколько раз навстречу...       Я не знаю. Я действительно не знаю, стоит ли ему доверять. Это похоже на то, как рану пытаются перевязать, не остановив при этом поток крови. Я закрываю глаза, стараясь не думать ни об этом, ни о чëм-нибудь другом.       В любом случае, даже если моё доверие будет вновь обмануто, в этот раз пострадаю только я.       Мой сон был беспокойным. Я просыпался несколько раз, но хотя бы смог немного вздремнуть.       Вскоре Джон растолкал меня. На улице было не особо светло. Я поднялся, а мои конечности стонали от долгого лежания на неудобном и холодном матрасе.       Мы с Джоном особо не говорили. Молча собрались, но уходить сразу не стали – решили оглядеть остальную часть заброшенного дома. Быть может, там найдётся что-то полезное.       Полностью пришел в себя я только тогда, когда оглядывал одну из заброшенных квартир. Сонливость только сейчас отступила, и мысли потоком навалились на меня.       На самом деле, думать о чем-либо сейчас ощущалось чем-то... бесполезным. Я понимаю, что мало на что могу повлиять своим мнением. Это не равно нулю, но этого мало. Жизнь в этой зиме стала для меня чем-то неясным. Была цель выжить, но цель для чего? Для какого будущего я собираюсь жить?       Эта мысль заставила меня остановиться.       Она была как одна единственная молния в ясный день, возникшая непонятно почему и зачем.       Но именно этот вопрос, кажется, витал у меня в подсознании последние часы. Или дни? Или недели? Может, даже месяцы?       Я... я не знаю, что делать.       Помочь другим – это дело благородное, но... Как я помогу себе?       А что мне вообще делать после того, как я выберусь из этого города? Мне надо куда-то идти, но куда я пойду?       Я... у меня нет того, к кому я могу пойти. Я даже не знаю, можно ли будет куда-то пойти.       Просто продолжать дальше бороться за своё существование? У меня остался только... я. Но я не хочу бороться за себя. Не потому, что я хочу умереть. Я просто... не смогу жить для себя.       Я не чувствую какой-то испуг от такого осознания. Даже осознанием это назвать сложно – я всегда знал, что не смогу долго протянуть в одиночестве, в личном удовольствии. Но эта мысль вызвала кислый привкус во рту, словно меня опять только что стошнило.       Я машинально открываю различные ящики, бегло оглядывая их. Мои движения пронизаны неуверенностью, пока я всё больше и больше думаю о своем будущем.       Мои брови сводятся к переносице, пока я стою в центре полупустой комнаты. Отсюда вынесли почти всё, оставив лишь голую мебель. Быстро срываюсь и иду в чужую комнату. Я не делаю это для того, чтобы оглядеть её. Руки не могут найти места, я их то ставлю на бока, то скрещиваю на груди, пока хожу взад и вперед между комнатами.       Одна единственная мысль заполняла мою голову: для чего это всё?       Я думал, что воспринял это легче, но ошибся. Мое дыхание начало учащаться, пока я ходил и пытался придумать что-то, кого-то, ради чего или кого жить.       Наконец, я останавливаюсь, чтобы глубоко вдохнуть. Вместе с этим останавливается и поток мыслей, когда моя рука нащупывает балисонг.       Я достаю нож и раскрываю его. Взгляд падает на стертую гравировку, состоящую из трёх букв. Их нельзя было прочесть, но я точно знал, что это нож Джона.       ...Нож Джона.       Это вообще не помогает и не отвечает на мой вопрос, и я крепче стискиваю его в своей ладони, прежде чем резко кинуть в сторону окна.       Острие с глухим стуком ударяется о подоконник, прежде чем упасть на пол. Раздается громкий крик и хлопанье крыльев.       Ой. Мои глаза невольно расширяются, когда я замечаю на подоконнике... сороку?       Птичка выглядит ужасно. Её пёрышки облезли, а сама она была пугающе худой. Я подошёл ближе, и она вновь затрепыхала крыльями, визжа. Но сдвинуться никуда она не могла – её лапки примерзли к этому зданию. – Ох... бедная, – вырывается из меня сочувствующий звук, когда я осторожно приближаюсь к ней.       Подхватив с пола нож, я оглядываю пташку вблизи. Она вертит головой, глядя на меня, но попытки взлететь прекращает.       На моём лице невольно расплывается улыбка, когда я вижу это беззащитное создание, которое, тем не менее, смогло выжить в этих отвратительных условиях. – Ты очень хочешь жить, да?– моя рука медленно потянулась к этой крохотной птичке, и я почувствовал тепло, распространившееся в груди от вида этого существа.       Я словно назад вернулся. Словно не было всех тех ужасов, что привели к этому моменту.       Птицы всегда казались мне удивительными созданиями. Ещё в детстве мне нравилось за ними наблюдать. За тем, как они летают, как они поют. Они казались всегда такими свободными и вольными существами, что я невольно им завидовал. – Сейчас ты не очень свободна, да?– моя рука останавливается, и я так и не притрагиваюсь к пташке, глядя на её лапки. – Давай я помогу тебе выбраться. Но только если ты не будешь клеваться, хорошо?       Она с интересом наклонила голову, следя за моей рукой. Создание казалось таким умным и сообразительным. Она смогла понять, что я хочу ей помочь. – Может, мы даже станем с тобой друзьями? – спросил я её, словно она могла понять, о чём я говорю. Хотелось бы подурачиться сейчас с животным, даже если это и дикая пташка. – Ого! – звонкий голос Джона разрезал то умиротворение, что я почуял, встретив живое невинное существо. Сорока попыталась взлететь, испугавшись, но лишь хлопнула по моей руке. Я обернулся, невольно хмурясь на Джона, а в следующее мгновение сам отшатнулся от испуга, когда парень кинулся ко мне.       Его рука похлопала по моему плечу, хоть и лицо его было направлено к сороке. – Конечно, это не мамонт, но тоже довольно удачная добыча! – его рука, наконец, спадает с моего плеча.       Я замираю от его слов. – Это не добыча.       Джон на мгновение поворачивает свое лицо ко мне, после чего снова смотрит на трепыхающуюся сороку. – Да. Теперь это наш с тобой обед. Знаешь, я хотел уже расстроить тебя, что ничего путного не нашел в своей части дома, как вдруг увидел, что ты словил джекпот! – он тыкает локтем в моё плечо, и в его тоне я слышу улыбку. – Молодец.       Похвала не трогает меня. Я не могу отвести от Джона глаза. – Мы её не будем есть, – мой голос немного дрожит.       Веселость, которая так и распространялась от Джона, пропадает. – Лололошка, – начинает говорить он, но я перебиваю. – Отпустим её, пусть улетит. – Лололошка, – более настойчиво повторяет Джон, но я ещё раз его перебиваю. – Она маленькая. Пусть поживёт... – Лололошка! – резкий тон пугает и меня, и пташку. Джон поднимает руку вверх, и я невольно вжимаюсь в подоконник, втягивая голову в плечи.       Видя, что мое внимание было приклеено к нему, Джон опускает руку. Его спокойный голос звучит обманчиво ласково. – Лололошка, – он поправляет свою куртку, не глядя на меня. – Мы с тобой сдохнем от голода. Пока есть возможность поесть, ей нужно пользоваться. Не всегда получается найти хотя бы одну консерву, а сейчас перед нами – свежее мясо.       Да я знаю это. – Она с трудом продержалась до этого момента. Дальше она всё равно помрёт, так ещё и смерть будет хуже – она будет долгой и мучительной. Возможно, это будет не смерть от голода, а от другого голодного животного, растерзавшего её на части.       Слышать это было неприятно, и я склонил голову, глядя в пол. – Мне её тоже жалко. Но, Лололошка, – его рука касается моего плеча в очередной раз, – не съедим её сейчас – не факт, что найдём что-то так скоро. Нам надо продержаться, а не ей. Ты забыл, ради чего мы идём?       С каждым словом я всё сильнее напрягал плечи. Обвинения, прозвучавшие в конце, заставили меня сжать челюсть.       Безусловно, Джон прав. Но я просто не хотел так поступать. Так... низко падать. Он не поймёт меня, не поймёт моего желания сохранить жизнь этого существа, не омрачнённого жесткостью.       Я взглянул на сороку, следившую за нами внимательными глазами. Она хотя бы знает, за что борется. Даже если это её инстинкты, у неё есть повод, чтобы жить.       Она – живое существо. Беззащитное, не осознающее ситуации. Заслуживающее жить больше любого человека.       Я же предам её, если соглашусь на это. Я же предложил быть ей друзьями.

***

      От разгоревшегося костра шло тепло. Приятный аромат висел в воздухе. Пустота в животе не позволила мне сопротивляться дольше.       Мне было холодно.