Виноватыми можно сделать всех

В груди топилась обида от чужих слов. Как бы я ни пытался рассмотреть ситуацию с разных сторон, слова Марло всё равно вызывали разочарование внутри меня. Я не мог понять, чем я заслужил такое отношение к себе. Всю мою деятельность просто обесценили, будто ни она, ни я сам не принесли ничего хорошего. На самом деле, случалось это не впервые. И раньше люди просто привыкали к моей помощи и воспринимали её, как само собой разумеющееся. И я принимал это. Мне не нужны были восхваляющие песни за то, что я делаю, так что и к отсутствию благодарности я относился куда проще, просто приняв, что люди бывают невоспитанными. Но сейчас... Сейчас, когда судьба многих, когда само выживание зависело от того, как поведут себя люди... Как же это было всё-таки по-уродски! Почему они понять не могли, что нужно лучше относиться друг к другу, что нужно стремиться помогать и не стесняться просить помощи. Без этого выжить просто-напросто не получится! Так же было нельзя! Разве сейчас мы не должны, наоборот, изо всех сил пытаться помочь любому? От этого ведь зависит будущее каждого. Почему они все забыли про это, стоило только организации распасться? Почему они все думают только о себе? Пусть так. Пусть их волнует только то, что может напрямую коснуться их самих. Лишь кто-то ближний... Но неужели я был для них никем? Они ведь знают меня. Не все, но многие. Марло знает. И это просто... Он просто прогнал. Почему они все стали воспринимать обычную доброту и человечность как что-то недопустимое сейчас? Нужно было думать только о себе, быть готовым бросить на произвол судьбы другого человека, если бы это означало спасти собственную шкуру... Так было нельзя. Они же живые. Они тоже люди. Поступи так кто-нибудь с ними, они бы точно распушились от возмущения: «Да как они только посмели так жестоко со мной поступить!» А сами они что? Почему сами добрее быть не могут? Выбирая между сердцем и мозгом, между чувствами и холодным расчетом, второе всегда выступает приоритетом. Но действительно ли это приносит пользу? Зачем так отрицать человеческое начало, эмоции и душевное составляющее? Я не могу понять, почему должен быть разум и только разум. Весь современный мир только и делал, что превозносил логику и отрицал жалость и сочувствие. И ведь это было так здорово, что трезвый ум становился популярнее среди людей. Но как так вышло, что он стал связан с жестокостью и эгоистичностью? Марло... да что там Марло, даже Джон, казалось, был очень близок к этому. Мне нравился его ум, но иногда его взгляды начинали пугать. Однако, он хотя бы понимал меня, пытался найти середину между двумя крайностями. И уж точно Джон спас меня не только для того, чтобы я помог ему с выходом. Просто так совпало. Если бы он проходил мимо и увидел, что мне нужна помощь, он бы помог. ..Не так ли? Возможно, чего-то я не понимаю в этом мире. Остальные группы такие же, или просто с этой не повезло? Джон сказал, что Марло сошел с ума... Это объяснило бы его странное поведение. Но вдруг дело совсем не в этом, а в том, что люди везде перестают быть людьми? Может, я слишком критичен. Но ведь давно уже появилось такое жалкое оправдание, ставшее какой-то... тенденцией выбора! Выбирай только одно, выбирай между кем-то. Почему вообще нужно выбирать между родными и незнакомыми? Очевидно, что первая группа будет намного дороже. Но в чём смысл вообще сравнивать их между собой? Это вещи разные, и относиться к ним надо по-разному. «Если выбирать, ты спасёшь того, кто тебе важнее!». Конечно, я сделаю это. И что они вообще пытаются этим сказать? Разве потом я не попытаюсь спасти и другого? Да и часто ли происходят такие ситуации с выбором? Если двое будут в горящем доме, почему я не могу пытаться спасти обоих? Или что, какой-то маньяк внезапно появится из воздуха и скажет выбирать между двумя? Те, кто спрашивают о таком, явно подразумевают последнее. Но это же бред полный. Да и всё же зависит от других факторов. Я могу вначале помочь незнакомцу, потому что его жизни грозит бóльшая опасность. Это что, делает меня плохим? Или это значит, что я на близкого человека забил? Это ничего не даёт им и ничего не доказывает. Они же специально ограничивают себя в возможностях, чтобы никто к ним не прикапывался за то, что они остались стоять на месте. Я тоже больше заботился о своей группе. Но это не мешало мне оказывать помощь и другим. Люди просто ищут оправдания своей недоброте. Как всё опустилось до такого? Я устало вздохнул, пряча руки в карманы. Вся пагубность этого мировоззрения и проявилась в самый важный момент. Сплочённости между людьми не было. И что в итоге? Застряли на острове. Но не всё было так плохо. Я на Джона смог повлиять, а он против и не был. Раз за разом я убеждал его в том, что нужно помочь, и он соглашался. Разве это не показывает, что всё же люди больше заблуждаются в своих суждениях, чем действительно хотят вредить друг другу? Наверное, просто много кому, как и Джону, нужен толчок в правильном направлении. И я буду давать их, если понадобится. И я знаю, что думаю в верном направлении, но всё-таки какое-то смятение было во мне. Моя чистосердечность не принесла одно счастье и мир. Именно это и стало причиной гибели нескольких людей, и где вероятность, что не станет вновь? Возможно, из-за этого и не выходит быть у меня лидером. Не должен человек, думающий сердцем, возглавлять целую группу. Хотя, я ведь не помешан на этом. Я могу быть рассудительнее... Но неужели и грамма человечности не должно быть во мне, если я собираюсь вести людей? У Марло всё было организовано. Его группа была в целости и сохранности. Может, мне не стоило пытаться взять на себя ответственность, если я не смог отрекнуться от общества и сосредоточиться только на близких. Джон тоже имел кучу лидерских качеств в себе. Он и сейчас вёл нас, решал что-то. Разбирался с проблемами, и иногда мне казалось, что главной бедой для него стал я. Именно из-за меня не раз планы приходилось менять. Сколько мы уже не можем просто дойти до станции? Я пытаюсь взять ответственность, но будто это понятие противоречит моей чувственности. Словно нельзя совместить между собой сердце и разум, не существует между ними идиллии. Может, этому нужно долго учиться? Но для меня дикостью было учиться не помогать людям! И что тогда делать вообще? Говорят, если не можешь решить проблемы, посмотри на них под другим углом. Но как на ситуацию ни посмотри, со всех сторон есть и плюсы, и минусы. И слишком весомые они для того, чтобы легко можно было определиться с решением. Почему эти вещи такие несовместимые? Как найти золотую середину в этом вопросе? Кто-нибудь может сказать мне, поступаю я правильно или ошибаюсь? Мне стоит отвлечься от всего этого. Эти размышления только плавят мозги. В противном случае, боюсь, даже если всё станет хорошо, я это попросту не замечу. Отвлечься стоило не только мне. Невооружённым взглядом заметно, как напряжён Джон в последнее время. Сложно было понять, почему. Что-то было связано с группой, а что-то – точно со мной. Но не мог ведь я настолько сильно его напрягать. Я же перестал лезть к нему. Хотя мне это очень не нравится. Джон что-то скрывает. Я чувствую, что он не говорит мне о чём-то очень важном. Но разве я имею права требовать от него секреты? Ах, какой же он всё-таки был непонятный! Только мне стало казаться, что я нашёл к нему подход, что всё у нас устаканилось, так сразу же всё меняется. Ни в какой мне области не везёт. Не помню, чтобы так долго добивался чьего-то расположения. Невольно я поник головой. На глаза попался снег, грязный и такой мерзкий на вид. Раньше зимы я обожал и ждал с дрожащими руками, потому что не терпелось мне пойти и поваляться в снегу, делая снежного ангела. Я мог слепить уродливого снеговика и покататься на лыжах или, ещё лучше, на сноуборде. Хэнфорт никогда не был городом с настоящими зимами, так что приходилось выбираться за его пределы, чтобы осуществить все зимние забавы. Удавалось это сделать редко, ведь денег, бывало, не хватало даже на оплату счетов. Но, когда снег всё же приходил к нам в город, его хватало для игры в снежки. Главное успеть до того, как он расстает. Собраться на дворе, сгребать с земли снег вперемешку с грязью и кидать друг в друга – о, как же весело было тогда!.. Особенно, когда кто-то так и норовит подойти сзади и кинуть снег мне за шиворот. Я терпеть не мог то чувство, когда вся эта субстанция течет по голой спине, оставляя мокрый след. Но, вспоминая об этом сейчас, я не мог сдержать улыбку, так и появившуюся на лице. Тогда у меня всё тоже было нехорошо. Не так, как сейчас, но тогда для меня это ощущалось личным концом света. И лишь такие радостные и спокойные моменты, окружавшие меня, не дали мне сломаться окончательно. Я взглянул на снег под ногами. Джон, наверное, не оценит такого порыва... Как мне не хватает моей группы. Ужасно не хватает, из-за чего я всячески стараюсь не думать о них всё это время... Однако, какой смысл был в избегании прошлого? Особенно такого счастливого и просто-напросто чудесного. Да, поэтому и вспоминать о таком было тоскливо, ведь больше таких моментов не будет. Их больше нет... Но остался я. И я всё ещё помню о них и обо всём, через что мы прошли. И их фотография была у меня под курткой, и в этот миг её вес ощущался отчётливо. О, как я был рад тому, что сам сделал, сам запечатлил все эти моменты! И как я рад, что у меня осталась хоть какая-то частичка от них, хоть что-то физическое... Я никогда не ощущал такое желание говорить, как было это сейчас. Так хотелось поделиться чувствами. Поделиться тоской, поделиться радостью. Мыслями, плывущими в голове. Держать всё в себе было невыносимо. Я молчать не хочу. – Джон, – негромко позвал я, и голос дрогнул. – Джон, скажи, тебе нравится твоя работа? Ну, э, точнее, нравилась? Он повернулся в мою сторону, и я видел, как всё его тело двигалось медленно, с очевидной вялостью. – Что ты хочешь от меня? – он звучал ещё хуже, чем до этого. – Просто интересно, – сказал я, облизывая пересохшие губы. Воды бы попить. Джон ничего не ответил, лишь неоднозначно пожав плечами, и тогда я продолжил. – Знаешь, мне работа фотографа ничего толком не приносила. Иногда тяжело было концы с концами сводить. Я не был... Я не считаю, что я плохой фотограф. Но мне не повезло внизу остаться. Я сцепил пальцы в замок, бесцельно тыкая большими друг в друга. – Но, знаешь, я никогда не жалел об этом. В плане, мне очень нравится делать фотографии. Запечатлять что-то мимолётное. Увидеть и навсегда сохранить миг, который в реальности потерялся среди других таких же. На фотографии всё же замирает. Навсегда. Останутся улыбки, останется то счастье, что показано на них... И с людьми, с местом на фотографии всегда всё будет хорошо. Мне просто... Мне безумно нравится делать это. Сам процесс мне не особо приносил удовольствия. Находить нужный ракурс, настраивать фотоаппарат, а после и обрабатывать всё это... Но зато каков был результат. Довольно часто над таким моим романтичным взглядом о своей работе насмехались. Без злобы, скорее, просто не понимая меня. Но я не мог понять и их самих – разве можно идти в творчество, не горя им? И мне так нравилось иногда сидеть и рассматривать чьи-то фотографии, разгадывать эмоции, гадать о предыстории. Вспоминать, как она была сделана. Фото являлись также и напоминанием того, чего мы лишились. Или, лучше сказать, что мы имели раньше. – ..Это, конечно, очень интересно слышать. Но к чему это ты так резко заговорил? – мне стало стыдно от того, как устало это было произнесено. Мы шли уже долгое время, и на улице почти настала ночь. Мы делали пару остановок, чтобы найти еду, но это не увенчалось успехом. Только время и энергию потратили. Каждый устал, и Джон, похоже, намного сильнее. – Просто делюсь. Я как-то подумал об этом, и понял, что вот, знаешь, скучаю по ощущению камеры в руке. Тяжесть такая... приятная, и так и хочется вновь запечатлить какие-нибудь хорошие моменты. Из груди вырвался вздох. В самом начале у меня и вправду имелась камера, хорошая такая, дорогая. Но как полный идиот я сломал её, лишив себя и той радости. О, как я расстроился тогда... – Что ты здесь хорошего запечатлять собрался? – фыркнул Джон, не глядя на меня. Дилан спросил так же тогда, и в груди моё сердце сжалось от воспоминаний. Я тогда ответил ему, что всё. И снег красиво переливается под определённым ракурсом, и заброшенные здания могут иметь свою романтику. Но, что важнее всего, что больше всего приносило радости и счастья... – Тебя, – ..это, конечно же, люди, окружающие тебя. Как жаль, что не осталось фотографий с моей группой... А есть ли какие-нибудь фотографии у Джона? С собой, я имею в виду. У него ведь был кто-то близкий, и... И он сейчас совсем один. Родители, браться, сёстры, друзья – хоть кто-то у него ведь должен быть. О, как ужасно, если он фотографии с ними случайно потерял! – ..Ты из-за этого и пошёл в фотографы? – вопрос Джона вернул меня в чувства. Я поспешно закивал головой. Он тоже кивнул, но, скорее, каким-то своим мыслям. Идти в молчании было ужасно, и я пытался придумать хоть что-то, о чём можно было поговорить. Но внезапно раздался его голос, такой отстранённый, словно говорил он не со мной, а сам с собой. – Знаешь, хоть у меня и была страсть к науке и к изучению нового, такой восторженной причины у меня всё же не было. Мои цели в этом всегда были... Не были хороши для меня, наверное. Не знаю, как сказать. Он почти что шёпотом закончил свой короткий рассказ, и мне повезло идти рядом с ним и вообще что-то услышать. Я повёл плечом, неуверенный в том, что можно ему было сказать. – Джон, ты любишь животных? – выдал я самое тупое, что можно было. Просто хотелось тему сменить, чтобы не давать молчанию возникнуть в воздухе. Да и Джону стоит отвлечься. А кто ему поможет с этим, если не я? – ..Мне действительно интересно узнать, что в твоей голове заставило тебя прийти к этому вопросу. Я закатил глаза на его неуместную колкость. Не было никакой цепочки. Мне просто хочется поговорить. Мы постоянно идём и молчим, и, быть может, именно это молчание и повлияло на такую апатичность в душе. И просто... Да какая разница, почему. Мы были в центре мертвого города, без еды и воды, потеряв друзей и близких. У меня уже не было сил страдать и мучиться. Животные – это намного лучше всего выше перечисленного, не так ли? Так почему бы не поговорить о них? Собачки ведь такие чудесные. Милые и верные, а ты и сам похож на одну такую. Вредный и местами раздражающий шпиц. ..Шпицы милые. Я молчал, пытаясь в голове придумать новую тему для разговора (нельзя было спросить о погоде, хотя, наверное, от уровня ироничности этого вопроса нам может стать смешно), когда Джон всё же решил ответить на мой вопрос: – Некоторых. – Каких? – это попытка вести себя нормально выглядела жалко со стороны. – Лисы красивые, – пожал Джон плечами. – Слоны интересные. Они социальные, из-за чего с ними удобно контактировать... Очень умные. Могут даже проявлять чувство юмора. Он замолчал. Прежде, чем я заговорил, его взгляд упал на меня и осмотрел с ног до головы. – Красотка, ты в порядке? Ты весь такой... взвинченный, – он остановился, оглядывая местность вокруг. – Давай лучше остановимся. Казалось, что в его голосе с этими словами мелькнуло облегчение. Джону нужен был отдых, и что же он ранее не остановился, раз так устал? Нам потребовалось время, чтобы найти достаточно комфортное место для ночлега. Какой-то магазин, продающий обычную канцелярию. Частично он был тоже обнесён, и, возможно, было не самой лучшей идеей разводить костер в месте, полном бумаги. Но мы всё равно спим по очереди, да и костёр совсем крохотный, так что ничего ужасного произойти не может. Руки Джона, несмотря на очевидную усталость, двигались ловко и умело, пока втирали мази и затягивали бинты. Мы с ним опять молчали, и вскоре он отошёл от меня, двинувшись вглубь магазина. Тут было спокойно. Тишину разрывал треск огня и едва слышимое шуршание листов бумаги. Не прошло много времени, как мой спутник вернулся, держа в руках стащенную канцелярию. – А тебе? – спросил он, кладя вещи в мою сумку. Я нахмурился, не понимая, про что он. – Чего? – Тебе какие животные нравятся? – он застегнул сумку, после чего присел неподалёку от меня. Я без какого-то осознания потянулся за вытащенным пледом, чтобы протянуть его ему. Пусть первый отдохнёт. – Все нравятся. Собаки особенно, – мне пришлось впихнуть ткань в его руки, потому что он просто не желал её брать. Что же он такой упёртый! – Особенно средненькие. Не большие, как хаски, но и не очень маленькие. И ещё если ушки у них виснут. В нашей небольшой борьбе я одержал верх, и Джону пришлось лечь, перестав сопротивляться. Кажется, шуточное сопротивление подняло ему немного настроение. – Они придают жизни краски. Их присутствие такое... успокаивающее. У меня было несколько, – я глянул на пламя и подкинул в него скомканный листок. – Ну, не совсем все они были моими. Когда я был в детском доме, разумеется, никто не разрешал мне приводить собак внутрь. Но была одна дворняжка, живущая неподалёку. Я всё время бегал и подкармливал её, таскал хлеб с обедов... Я был единственным, на кого она не лаяла, – на губах появилась слабая улыбка. Самым весёлым был момент, когда я познакомил её с Ричардом. Он не был доволен тем, что пытался сделать пёс с его ногой. – Он был небольшим и таким белым-белым. Я назвал его Персик, но он никогда не откликался на это. Правда, он потом пропал... –мои губы поджались. – Когда одна семья усыновила меня, у меня по-настоящему появилась своя собака. Это тоже был белый щенок, и я назвал его Персиком в честь того Персика. Он был таким непослушным, – вздохнул. – Не знаю, что стало с ним потом. Когда меня вернули обратно в дом, он остался с ними. Надеюсь, его не выкинули тоже. Я не заметил, как слова начались литься из меня рекой. – А вот когда я уже вступил во взрослую жизнь, смог по-нормальному завести себе питомца. На рынке забрал белого щенка и опять назвал Персиком. Только это оказался не Персик, а Персикинесса, и в итоге я решил назвать её Райей. О, это просто лучшая собака во всём мире. Я не думал, что они могут быть настолько умными! – уголки губ вновь потянулись вверх. – Она и команды все легко и быстро выучила, и даже научилась двери открывать, у которых ручка была... Ну, длинная такая. О, это была не собака, это было чудо! Я откинулся назад. Спина налегла на какой-то полупустой стенд. – Она оказалась не дворняжкой, а какой-то редкой породы. Узнал об этом, когда к ветеринару ездили. Она была рейт... пейт... Название сложное, никогда запомнить не мог. Ну и таких, как она, нужно разводить. А у меня не то чтобы условия подходящие для этого, да я и не знаю, что и как делать. Ну и... Мне пришлось отдать её другой заводчице. Но я про неё не забывал! Часто ездил навещать, потому что безумно скучал по ней. Без неё в квартире было очень... пусто. Ни её вещей, ни её самой. Будто частичку меня вырвали, – мне бы хотелось сейчас увидеть её и почесать за ушком. Было ощущение, словно это могло решить все мои проблемы. – Когда у неё появился первый помёт, мне дали одного щенка оттуда. Я его опять Персиком назвал. Он пошёл в свою маму. Такой игривый и умный. Терпеть, правда, не мог, когда его гладили по бокам. А я специально к нему лез за этим, чтобы почухать, – улыбка на губах задрожала. – Но он... Он умер из-за апокалипсиса. Та радость, с которой я начинал свой рассказ, в итоге перешла лишь в меланхоличное уныние. И, кажется, прошло столь много времени, месяца и года, но больно было, как впервые. Невольно вспомнились старые слова Джона. Он был совершенно прав, сказав, что боль никуда не денется. Время не лечит, но оно даёт тебе шанс свыкнуться со всем и принять. Смиряться с проблемами не хотелось, но, похоже, иногда именно смирение даёт путь к утешению. Моя голова повернулась вбок, когда я так и не получил никакую реакцию на все свои слова. Мгновенно я увидел спящее тело, повёрнутое ко мне спиной. Не удивлюсь, если ему просто наскучил мой рассказ и он лишь делает вид, что спит. Мне тоже хотелось уснуть. Помимо восстановления сил, это даст возможность забыть о голоде. Ел я, конечно, не так давно, и всё же хотелось хоть чем-то перекусить. Насколько глупо будет попытаться пожевать бумагу сейчас? Я не собирался её есть, но, возможно, сам жевательный процесс позволит обмануть организм. Я читал что-то подобное давно. Стоит спросить об этом Джона, когда он проснётся. Хотя, к чему мне ждать? Попробую прямо сейчас. Вон сколько материала для этого вокруг. Я вновь взглянул на Джона. Обида, вызванная чужим молчанием, недосказанностью, как-то сама исчезла из души. Это показалось мне чем-то незначительным. Я просто был рад тому, что он оставался рядом со мной. Всё не может быть настолько плохо, раз он был здесь. И всё ещё может быть хорошо. Нужно было дать время себе... Дать время нам обоим, чтобы действительно добиться результата. И, как бы плохо не было, нужно было всегда пытаться идти дальше, не так ли? Намного легче и приятнее это делать было в компании. В его компании.