Жемчуг

      — Я бы вздернул тебя на рее, если бы мог, — старшина захлопнул дверь металлической клетки и с остервенением провернул проржавевший замок. Он смотрел вглубь глаз Юнхо с откровенной, неприкрытой ненавистью, и плюнул тому в ноги, на стершиеся кожаные сапоги.       Скрежет досок и шум волн будто последняя песнь для матроса, что стал пленником поневоле. Юнхо сжался на полу, уперся головой в сложенные руки, но резко отдернул те — на чистых ладонях, казалось, все еще стоял запах… запах крови. Те секунды застыли в его сознании, не отпуская ни на минуту: лицо соратника, его руки поперек запястья Юнхо, его слова, последний вздох… По крику старшины Чона оттащили в сторону, от уже похладневшего тела. Это была измена, это было предательство даже не капитана — Короны! Юнхо поколотили, чтобы двигаться не мог, и бросили в клетку, обещая предать трибуналу в ближайшем порту.       На нижней палубе никого не было. Только он один, свернувшийся в комок сожаления и страха за собственную шкуру. Именно здесь закончился путь Юнхо, так и не успев начаться. И его тяжелый труд, и его отчаянные попытки пробиться по службе под царствующим монархом, и его мечты и планы — все померкло за несколько считанных минут, оставив Юнхо лишь рану на сердце и порванные плечи форменного костюма.              Накрахмаленный жилет капитана и его белоснежный парик блестели на солнце перламутром. Мужчина стоял на капитанском мостике, через подзорную трубу рассматривая горизонт. Появления на нем пиратского корабля ждала вся элитная морская гвардия Короны, пока команда матросов стирала руки и ноги до костей, работая и под жаром дня, и под холодным ветром ночи.       Идеи пиратов о желанной свободе разносились по стране на хвостах крыс и перьях голубей. Все больше людей затягивали разрушающие мысли, и корень проблемы король видел именно в пиратстве. Законы против морских дьяволов ужесточались, собирались отряды на легковесных фрегатах для поиска и потопления кораблей под черными парусами. «Не оставлять никого в живых» — гласил указ короля. А если и оставлять, то только капитанов, дабы торжественно повесить их на главной площади люду на обозрение. Из этих казней давно сделали праздник — настоящее событие, поучающее и предупреждающее о последствиях несоблюдения писаных законов.              Впереди на волнах дрейфовал огромный корабль из черной древесины. Паруса его были красными, по легендам алыми от крови убитых моряков. Он ходил без флага — паруса были его флагом.       Капитан поражено отставил трубу в сторону, не веря их удаче. Среди горных хребтов по пути к бухте они повстречали корабль капитана Эдварда.       — Полный вперед! — звучал оглушающе громкий голос мужчины средних лет, и матросы заскрипели суставами, натягивая канаты.              Их план был прост и понятен — нагнать большой корабль под попутным ветром и обстрелять с левого фланга, зайдя из-за спины, словно в служителях морского флота Великобритании чести было не больше, чем в ненавистных пиратах. Они выигрывали по скорости и по весу, что однозначно сулило скорую победу.       Капитан Эдвард — пират бывалый, сложивший о себе множество легенд. То ли он сам рассказывал их, то ли их додумывали впечатлительные люди, и моря не нюхавшие, но корабль под красными парусами с гальюнной фигурой в виде прекрасной крылатой русалки был известен многим особой жестокостью команды. Тех считали дьяволами в людских шкурах, статными и высокими, но абсолютно смертоносными. После атаки корабля Эдварда от товарных судов оставались только доски. Всех членов экипажа команда жестоко убивала, выпуская кровь в глубины моря. Только одному человеку всегда удавалось спастись — Эдвард отпускал его, чтобы тот рассказал всему миру об ужасном корабле с алыми парусами.       За этими мучителями числится столько преступлений, что всей бумаги королевства не хватит, чтобы их описать. И поймать их вот так сейчас… Это шанс возыметь расположение короля, почет и самую высшую из возможных наград. И не найдется души на всем белом свете, что устоит перед золотом.       Топот и крики с верхних палуб мерзким шумом резали уши Юнхо. Он не понимал, что творилось с ним, когда цеплялся за собственные русые волосы негнущимися пальцами, вновь и вновь слыша лишь один голос где-то глубоко внутри себя, под ребрами и сердцем. Чон бился затылком о темный бок корабля, пытаясь прекратить эту выворачивающую наизнанку боль. Он не понимал, что говорит неизвестный голос. Это было похоже на пытку, на кару бога, в которого Юнхо так и не смог уверовать, видя слишком много страданий вокруг. Он вырос в глухой бедной деревне одним из четырех выживших в голодные года сыновей. Оказаться частью морского флота королевства — ежели это не высшее из всех его мечт, то что же тогда? Но море отказывалось принимать его. Оно слово боролось с парнем, пытаясь выплюнуть того обратно на землю, в грязь и холод, в которых тот и был рожден.              Пушки стреляли над головой непрекращающейся лавиной. Это не помогало справиться с внутреннем ощущением страха и ненависти к самому себе, но грохот особенным образом выволок из полутранса. Юнхо попытался встать, цепляясь пальцами за ржавенький металл клетки. И стоило ему подняться, как сильный толчок вынудил упасть обратно, сбивая о деревянный пол колени. Этот толчок — нанесенный по фрегату залп. Дальше — все больше и больше, пиратский корабль не был готов сдаться так просто. Однако, не пушками и порохом был славен капитан Эдвард и его кровожадная команда.       — Сражайтесь! — кричал капитан в вычищенных кожаных туфлях убегающим в страхе матросам. Пираты взяли их фрегат на абордаж, бесстрашно перескакивая на королевское судно, схватившись за канаты. Звон стали клинков прерывал мольбы о помощи и угрозы возмездия. Задеть же тела мощных и гибких мужчин, похожих на волны бурных течений, было слишком сложно — они умело обращались с клинками, прорезали плоть королевских крыс, и в глазах у них стоял лишь искренний восторг.       Раздались выстрелы капитанского револьвера, но пули его пролетели мимо под властью морского воздуха. Высокая фигура настигала его, суля кончину. И капитан упал на колени перед пиратом. Его руки дрожали от ужаса, а безвкусный парик с тысячью завитков коряво сполз набекрень. От команды фрегата с каждой секундой оставалось все меньше живых: секунда — и чья-то судьба обрывается, секунда — обрывается следующая…       — Что же ты забился под штурвал? Страшно? — спросил мужчина с вьющимися искрасна рыжими волосами. Он невесело ухмыльнулся тонкими губами и ступил на капитанский мостик, оглядывая сотворенное — кровь окрасила светлые доски свежего фрегата, множество тел уже не двигалось, лишь тихо хрипело и дергалось в предсмертных конвульсиях.       Бойня выдалась слишком быстрой. Эдвард повел плечом, оборачиваясь обратно к капитану корабля. Он подобрал отброшенную в мольбе о пощаде шпагу и, оценив дорогую сталь, резким рывком пронзил тело капитана насквозь, засаживая клинок глубоко в балки корабля. Эдвард наступил сапогом на резную ручку сабли, дабы наверняка утопить ее в дерево.       — У тебя будет много времени, чтобы попрощаться с жизнью. Твоя смерть будет медленной, и закончится чайками, что сожрут тебя, отрывая мясо по кусочку, пока не останутся одни лишь кости, — грозным шепотом пророчил Эдвард, зная, что заходящийся стонами боли мужчина его прекрасно слышит. Пират пробил ему кишку, намеренно не задел сердце, чтобы подарить врагу незабываемую агонию перед последним вздохом — он окрасит капитанский мостик собственной кровью, будучи не в силах шелохнуться или вынуть шпагу из палубы. Страшная, ужасная месть лишь за попытку напасть на корабль, ходящий под алыми парусами и крылатой русалкой с тоскливыми пустыми глазами.       — Хонджун, какие будут дальнейшие указания? — старпом в белоснежной рубашке выглядел слишком подходящим антуражу праведного королевского фрегата, но вырезанный знак пирата на его предплечье говорил об обратном.       — Обыскать и выпотрошить, ничего нового, — говорил мужчина уже без энтузиазма. Ему мало нравилось мараться в чужих воплях и мольбах, а посему после сражений Хонджун всегда оставался будто неудовлетворенным. Ступая по растерзанным телам, что совсем скоро будут съедены местной фауной, капитан Эдрвад пытался не залезть в кровавые лужи, но все-таки испачкался о перила лестницы, ведущей в трюм. Там, на нижних палубах, располагались запасы корабля, судя по стоящему запаху, вышедшему из порта явно не больше недели назад. Для них, неприкаянных и свободных, не хватит и всей жизни, чтобы напиться бескрайними водами морей, и вынужденные остановки в портовых городах лишь докучают, вот пираты и не чураются забрать провизию у тех, кому она уже никогда не понадобится.              Юнхо с ужасом осознал, что докатившиеся до него капли с верхних палуб — кровь. И раз шум утих за считанные минуты, это была кровь его команды. Еще горячая, она капала рядом, приводя запертого в клетке моряка в ужас. Он уже чувствовал запах крови пару часов назад, и, вот, ощущает его снова. И страшно представить, кто или что смогло перерезать подготовленный, обученный отряд за крошки секунд.       Грохот и голоса послышались на палубе сверху. Юнхо вглядывался в щели балок потолка, не смея издавать ни звука. Он понимал, что и за ним придут, если услышат. Неизвестные люди даже посмеивались, обсуждая что-то, будто не они вовсе развели этот кровавый спектакль.       У Чона от ужаса сперло дыхание. Все его тело сжималось и разжималось, словно выброшенная на берег рыба. Мужчина не мог дышать, сдавливал собственные ноздри, крепко держал дрожащими руками губы, не позволяя себе и шелохнуться. Он лишь наблюдал за тенями, которые удавалось выловить в щелях потолка. И в какой-то момент чужие глаза заглянули в его.       — Капитан! — позвал низкий голос, наверняка обладатель тех самых черных глаз.       Юнхо в первородном, чистом страхе забился в угол. Он не сможет выбраться из клетки, ведь уже пытался вывернуть металл руками или вырвать замок, и все попытки оказались тщетными. Клетка на то и была создана, чтобы держать внутри заключенного, как в личном карцере, глубоко на днище корабля.       Люк открылся, тускло освещая лестницу. И момент спустя по той уже шагали неизвестные мужчины. Они были такими высокими и сильными, что подпирали низкий потолок палубы макушками. Но, самое главное, на их одежде и руках запеклась чужая кровь.       Впереди всех стоял неизвестный с огненными волосами, в полумраке помещения казавшимися бордово-алыми. Он смотрел на Юнхо с нескрываемым пренебрежением, и лишь местами удивленно поднимал брови.       — Сорванные рукава… И что же ты такого сделал, что тебя нарекли предателем? — мужчина приблизился, спрашивая не то в попытке вынюхать что-то, не то из праздного любопытства. Ему ничего не стоило вытащить шпагу из ножен на поясе и закончить мучения Юнхо.       Но Чон был так убит собственными переживаниями, что едва мог дышать, не то что говорить. Он лишь неотрывно смотрел на собственного мучителя, впитывая кожей его угрожающий и самоуверенный вид.       — Трясешься, как девка на плахе, — Эдвард недовольно фыркает, и интерес на дне его глаз гаснет, словно опущенный в воду фитиль свечи. — Мы всегда оставляем одного в живых. Тебе повезло, что эта участь выпала именно тебе. Если сможешь выжить и выбраться отсюда, расскажи всем, что повстречал капитана Эдварда под алыми парусами. И именно он вырезал хребты всей команде элитного фрегата короля, — гипнотизировал Хонджун, чуть прищурившись от осознания ситуации во взгляде напротив. Да, только знакомое с юношества имя помогло разобраться в происходящем. Капитан сел на хвост пиратам, попытался справиться с капитаном Эдвардом, но потерпел полный крах. И вся команда, все те угрюмые мужи, что нехотя, но все же стали Юнхо товарищами, все… мертвы.       К моменту, когда Чон оклемался от страха и боли, пираты уже двинулись назад, наверх. Тогда Юнхо вскочил на колени и дернулся к клетке, цепляясь за металл красными от натуги пальцами.       — Постойте! — проблеял мужчина, привлекая чужое внимание. — Заберите меня с собой!       Капитан Эдвард обернулся, смотря на человека, как на диковинную зверушку.       — Забрать тебя с собой? Куда? — он откровенно высмеивал мужчину, стоявшего на краю между жизнью и смертью.       — На ваш корабль. Я хочу быть частью вашей команды, — взмолился Юнхо, с трудом понимая, что вообще творит. Но он действительно был рад любому исходу, кроме медленной болезненной смерти.       — И чего стоит ваша мораль и клятва королю? — Хонджун разочарованно изгибает губы, уже второй раз за этот час видя пресмыкающегося перед пиратом бравого служителя Короны.       — Я-я могу быть полезным! Я могу выполнять любую работу, любые поручения! — Юнхо дышал часто, наполняя легкие сладко-горьким запахом свежей крови. Он безумными пустым глазами смотрел на пиратов, предлагающий и душу, и тело в обмен на… жизнь? Но чего стоит жизнь, что тяготит больше смерти?       — Я уже убивал… — голос Юнхо сделался ниже и грубее, мужчина наклонил голову, осознавая бремя на собственных плечах. — Я убил своего товарища здесь, на этом корабле. Меня уже не ждут нигде в этом мире.       Капитан Эдвард отвернулся. Он задержался на лестнице еще на мгновение, после чего ступил тяжелым сапогом выше.       — Сан, вытащи его из клетки. Он пойдет с нами, — эти слова долго будут звучать в ушах Юнхо, напоминая о добровольно принятом им проклятье. Ну а пока высокий широкоплечий мужчина по команде своего капитана двинулся к клетке, легко срывая замок с петли. На лице моряка, названного Саном, был платок, скрывающий подбородок, губы и нос, очерчивающий лишь линию глаз. В этих глазах Юнхо узнал человека, который и заметил пленника в щелях.       С Чоном не церемонились — Сан вытолкал того из трюма, а негнущиеся больные ноги на верхней палубе неаккуратно ступали по булькающим кровью недвижимым телам. У Юнхо перехватило дыхание от смрада самой смерти, что вновь встретилась с ним лицом к лицу.              Появление новой рожи вызвало у старпома Есана лишь недовольный вздох. Он был откровенно против принятия на борт пленников, но сказать что-то поперек решения капитана не мог, вот и скрылся в трюме, проверяя выкраденные запасы. Юнхо же определили в низшее звено матросов, давая недолгий отдых до рассвета на прокуренной шконке в темном углу нижней палубы. В ту ночь Чон спал тихо, почти мертво, пальцами сжимая оставленный матерью деревянный крестик.              Обещаясь выполнять любую работу, даже служилый на королевском корабле матрос не представлял, какой каторжный труд его ждет. Денно и нощно мужчины поддерживали корабль, сваливаясь от усталости прямо там, у мачт и алых парусов. Еды доставалось мало, воды — еще меньше. Старшие по званию пираты ястребами кружили, не позволяя ни на секунду выдохнуть. А кто и пытался хоть немного расслабить руки или выпрямить спины — по этим рукам и спинам получали плетью. Юнхо ни раз казалось, что его проклятое сердце вот-вот остановится, но оно никак не останавливалось, не давая свалиться замертво.       Уже знакомый Сан был одним из надзирателей. Он выполнял более важные поручения капитана и следил за дисциплиной низменной касты команды. Его лицо так и оставалось скрыто платком даже в самый жаркий и солнечный день. Но это табу не касалось его тела — рубахи на мужчине всегда оголяли мощную грудь, а зачастую рубах и вовсе не было — лишь кожаный жилет, надетый как будто из нужды, не скрывающий ни островка его исполинского тела.       Помимо Сана, Юнхо односторонне познакомился и со старпомом Есаном — всегда выбеленный, выглаженный и разодетый с иголочки, явно аристократичного происхождения. Его бурые волосы не смел трогать даже ветер, а кожа была чистой и гладкой, как у девицы. Он и сам выглядел слишком женственно, слишком утонченно, однако, стоит тому раскрыть рот… И вдоль хребта у всей команды бегут мурашки. Есан человек очень страшный. За две недели службы на пиратском корабле Юнхо стал свидетелем страшных происшествий, приказ осуществить которые отдавал именно Есан. Его легка рука сеяла уродливый едкий хаос, пугая сильнее морских богов.       О поверьях и легендах пиратов Юнхо узнавал за обедами, прислушиваясь к разговорам других матросов, уже бывалых на пиратских судах. Кого-то выкупили в порту, кого-то наоборот продали или отдали капитану Эдварду за долги. С такими не считались, о таких не пеклись, они были расходным материалом и дохли, как моллюски в морской пучине.       На пиратском корабле Юнхо будто стал ближе к смерти. От палубы несло зловонной тиной и болью сотен человек, умерших на ее досках. Временные товарищи Чона имели различные разрастающиеся недуги, слишком очевидные и отвратительные. Юнхо боялся стать таким же. Боялся потерять себя среди морской соли и звука лопающейся от ударов плети кожи.       Юнхо и сам много раз получал — на его руках и спине запеклись шрамами все совершенные ошибки. И они явно были далеко не последними. Если удастся продержаться, Чон весь будет разукрашен страшными рисунками надзирателей, словно пиратскими татуировками. Если, конечно, старпом не снесет его голову с плеч раньше — уж сильно разозлен был Есан тем, что пленник стал их матросом, уж сильно не нравилось ему это решение капитана. Внутренний голос твердил старпому, что этот человек на корабле к беде, к необратимой беде! Но Есан не смел ставить под сомнения решения своего капитана, оттого на душе мужчины становилось лишь гаже с каждым днем. Он изводил Юнхо, подставлял намеренно, а тот все никак не сломается, никак не взмолится о смерти.       Но был на корабле под алыми парусами еще один человек, чей образ Юнхо удалось увидеть лишь раз, глубокой ночью. Вся его кожа была испещрена обрядовыми татуировками, письмена огибали мышцы и кости, ползли змеями по шее, плечам и запястьям. Его черные волосы были растрепанными, с вплетенными в пряди деревянными бусинами. И на руках бренчали браслеты из веревочек, узелков, жемчуга и мелких ракушек. Человека этого звали Уеном, как услышал Юнхо, с интересом разглядывая хмурый облик на капитанском мостике.       — Не связывайся с ним. Он меченый! — прошептал старик-матрос, выворачивая толстый канат в узел.       О метках Чон знал, но не так много, как хотел бы — то были знаки, предвещающие страшную беду, настоящие предвестники проклятья. У какого моряка появится черная метка на ладони — не ходить тому боле ни по земле, ни по воде.       — Говорят, он колдун. Сын морской богини, — прошептал другой матрос, стараясь не быть услышанным черновласым бесом.       Юнхо не верил ни в богов, ни в демонов, но, оказавшись на этом корабле, начал принимать мифы за данность. Чон выучил пиратские песни, узнал много про самого капитана Эдварда, про его бесстрашные похождения по дьявольским треугольникам и посейдоновским хребтам, узнал больше про команду, что, несмотря на тяжесть труда, следуют за Хонджуном с высоко поднятой головой. Юнхо даже привык к такому страшному ритму своей новой жизни, попытался забыться и смириться с выпавшей на его долю участью. Ко всему человек может привыкнуть. И к несмолкающему голосу в голове тоже.       — Держим курс на русалочью бухту, — Эдвард склонился над картами, отмеряя путь расставленными концами острых ножниц.       Уен оживился, отвлекаясь от глубин собственных мыслей. Он поднялся с кресла, прошел вглубь каюты капитана, чтобы взглянуть на карту.       — Мы прибудем под убывающей луной. Это опасно, — вообразив исход столь дерзкого похода, Уен не смог промолчать. Он как никто другой понимал, чем сулит встреча с сиренами на убывающей луне.       — Я знаю, — Хонджун лишь сурово прервал чужие слова. Да, это опасно. Но за бухтой лежит отмеченный на выкраденной карте остров. Там, в расщелье скалы, спрятаны сокровища — огромные сундуки, полные жемчуга. Да такого большого и блестящего, что светом своим затмевающего луну и звезды. Это стоило риска. И кто они, если буду бояться идти в огненное пламя под пиратскими алыми парусами?              Следующие несколько суток Есан был поразительно тих. Он вечно думал о чем-то, ходя по капитанскому мостику взад-вперед. Это время показалось Юнхо самым хорошим и спокойным. Да, они все еще трудились по шестнадцать часов, но отсутствие чужого тиранского взгляда хоть немного даровало облегчение.       В ту ночь Чона приставили в ночной караул. Он продолжал выполнять выданные Саном поручения после заката, а вместе с тем следил за неким порядком на палубе, драил ту щеткой и развешивал канаты.       Внутренний голос прострелил из револьвера навылет — Юнхо всем телом содрогнулся, услышав под кожей этот вибрирующий тембр. Он все еще не понимал ни слова, но что-то из дрожащего тона давало какие-то фантомные указания. Чон в ужасе поднял глаза на горизонт, вглядываясь во тьму. Кромешная беспросветная тьма беспокойного моря. И слепой глаз половины луны, наблюдающий с ясного, но беззвездного неба.       Слева по курсу показалась суша — небольшой островок с холмами и горой, явно безжизненный и забытый. Но что-то в нем было не то. И в сладко-соленом воздухе тоже.       Насмешливый взгляд луны — последнее, что помнит Юнхо с той ночи. Мгновение спустя его тело вновь прошибла дрожь. И с глади вибрирующей воды раздался протяжный тихий голос. Он заполнял тело до волосяных луковиц, лишая воли. Вой был всепоглощающим, но мягким и рассыпчатым, как ночной бриз. Юнхо пробило до костей. Все, как в тот день, на королевском фрегате.       На палубе было еще несколько мужчин. Но лишь Юнхо двинулся, стоило песне сирен затянуться удавкой на его шее. Чон скидывал за борт канаты, что с заходом солнца собирал и складывал. А волны у пухлых боков корабля запестрели блестящими под луной чешуйками длинных хвостов.              Во тьме ночи алые паруса горели багрово-черным. Они качались, но уже не от ветра, а оттого, что десяток русалок с силой, доступной лишь богам и дьяволам, тянули сброшенные канаты, накреняя попавшийся в ловушку корабль.       — Пора, — сказал Уен глубоко спящему капитану, и выскочил на палубу. Он едва ли не упал от толчка, и скрип деревянного каркаса прорезал ночную тишину. Песни сирен на мужчину не влияли, его рассудок оставался трезвым. Одного лишь он предсказать не мог — что Юнхо станет подчиняться русалочьей песне.       — Околдованный! — проревел Чон, хлестко ударяя Юнхо по щеке. Но даже это не помогло пробудить его ото сна.       Тогда колдун сорвал со своего запястья один из браслетов с деревянными бусинами и бросил за борт, в гущу прекрасных хищных лиц. Вода вокруг их хвостов вдруг вспенилась, и заливная протяжная песнь оборвалась криками и шипением. Пена та была кипятком, что прижигал подводных мучениц, заставляя ринуться от корабля подальше, поглубже уйти под воду и замолчать.       Матросы оклемались быстро, но не Юнхо. Что-то держало его, не давая разуму вернуться. Ответ нашелся там же, где о борт корабля билась запутанная в канате русалка. Она кричала и вопила нечеловеческим звонким голосом, будучи не в силах вывернуться из поймавшей запястья веревки. А веревки у них толстые, скрученные в жгуты по семь пальцев в разрезе, даже под острыми когтями сирены не рвались. Тут-то ее и поймали — Уен приказал вытащить рыбешку, пока не сварилась в кипятке.       Семь взрослых мужчин потребовалось, чтобы достать русалку и бросить на палубу. Ее хвост был длиной в половину корабля, жесткий, но гибкий и тонкий, переливающийся под светом луны. Сирена шипела, острыми клыками скалилась на людей, извивалась, не давая поймать себя, не давая себя удержать. Она еще надеялась вырваться и спрыгнуть за борт, но Уен не позволил бы — тот настрого приказал русалку держать, а сам вернулся из каюты капитана несколько мгновений спустя, высыпая на поразительный и устрашающий одновременно хвост черную соль.       Русалка взревела так, как не кричала в кипятке. Она словно умирала в агонии, царапая когтями доски палубы. Уен же оставался насмешливо самоуверенным, ведь прекрасно знал, что именно делает.       Чешуя хвоста побелела, стала совсем тонкой, пока и вовсе не растворилась, оставляя лишь пару человеческих длинных ног. За несколько минут разрушающей сознание боли сирена лишилась части себя, став беззащитным, выброшенным на сушу человечком.              Полные черных слез глаза взметнулись на Юнхо. И тот покорно шагнул вперед, стягивая с себя рубашку. Чон отдал ее русалке — и это последнее, что он успел сделать, прежде чем Уен пренебрежительно фыркнул «увести его». Надо же только представить, из всех моряков на том фрегате они подобрали одного единственного околдованного! Проклятого мальчишку, что теперь света белого не увидит — просто не доживет до утра. Он опасен, страшно опасен! Проклятый русалкой однажды, уже никогда не найдет себе пристанища. Его душа покоится на дне морском, и стоит ему утонуть — станет пеной на берегу или переродится таким же ужасным хвостатым созданием. Это бесконечный грех, плата за который — жизнь во тьме вод до момента, когда потухнет последняя звезда на небосводе.              Уен приказывает матросам русалку привязать к мачте. Сирена брыкается, шипит и царапается, но силы в ней теперь едва ли хватит, чтобы справиться хотя бы с одним мужчиной на борту. К тому же выясняется, что и сама русалка вовсе не девушка — им попался редкий экземпляр, на чей лик Уен смотрит с изощренным восхищением, подцепив под острый подбородок. Прямой нос, густые светлые брови и белые волосы, мягко огибающие самое красивое лицо, что Чону доводилось встречать. Морская тварь, сотканная из тины и потопленных кораблей, питающаяся падалью и людскими костями, но как же прекрасна…       Уен заменяет капитана, отдает указания, до самого рассвета гоняя матросов по палубе за уборкой. Он внимательно следит, дабы никто более не оказался околдован, дабы ни одна сирена не попыталась разинуть пасть в своей проклятой песне. Ну а та сирена, что была поймана, может лишь заливаться слезами по холоду, утерянному хвосту и вскоре обязательно утерянной жизни, ведь сила ее иссякла и высохла вместе с рассыпанной солью.              С первыми лучами солнца на капитанский мостик выходит злой Эдвард. Он знал, что Уен не стал бы просто так вливать в него ром бутылками, но даже предположить не мог, что давний друг не даст полюбоваться на хвостатых русалок. Да, это была его попытка сохранить душу Хонджуна нетронутой, чистой, но это не перекрывало недовольство мужчины. Правда, лишь до момента, пока Уен не шепнул о подарке, что сидел у мачты.       Белая кожа блестела под солнцем и переливалась, словно перламутр жемчужины. Белые волосы впитывали рассветную дымку, впитывали оранжевое солнце, платиной прикрывая длинную шею. Сирена пыталась прикрыться брошенной Юнхо рубашкой, но со связанными руками и прижатым к мачте торсом едва ли могла шевельнуться. Пленнику оставалось лишь поджимать колени к груди, своими длинными ногами защищаясь от глаз, полных желания и похоти. Подошедший капитан с волосами цвета рассвета от других взглядом не отличался — он смотрел проникновенно, но вожделенно, поражаясь находке Уена.       — Не вздумай касаться его. Он весь — один сплошной грех. Стоит лишь попробовать, и уже не сможешь выбраться, — говорил Уен с отрешенным недовольством. Он единственный не испытывал того самого трепета при виде прекраснейшего из созданий.       — Где его хвост? — спросил Хонджун, немного опомнившись. Ему нельзя было терять голову. Но длинные белые ресницы острыми рифами прятали черные-черные вдумчивые глаза. Русал плакал, и слезы его запеклись на щеках.       — Не волнуйся. Я знаю, как его вернуть. Ему нужно лишь опуститься в морскую воду, и хвост вернется. Я хочу продать его. Представь, сколько золота мы сможем получить! — Уен отвел капитана в сторону, чтобы сирена не услышала этих слов. В голове пленника хвоста его лишили навсегда, ведь боль превращения сравнима с ампутацией всех конечностей разом. Учитывая, как важен для русалки хвост, для пойманной сирены произошедшее ночью — настоящая трагедия. Оттого глаза его полны бесконечной боли и скорби, словно внутри морского монстра могут быть какие-то чувства.       Хонджун слушал про золото. Слушал про богатства, представляя, сколько можно выручить за живую русалку. Но в голове его… не было желания избавляться от этого создания. Впервые на веку пирата он нашел то, с чем не готов вот так расстаться.              Эти странные мысли роились в голове Хонджуна несколько дней. Они завязывались в конкретный эмбрион, прогрессируя на пораженном сознании, разрастаясь и развиваясь. Несколько дней просидел русал на палубе. Он выл и стонал от боли из-за солнечных лучей, обжигающих кожу. А ночами сирена пела. Ее песни не имели силы больше, но мужчина не сдавался — он звал на помощь, он плакал и тихо скулил, моля свою мать хотя бы о дожде. И дождь пришел — на четвертый день разразилась буря. Под общую суматоху русал пытался вырваться, искал глазами новую жертву, но никто не смел на него смотреть — запрещал Уен. Он часто появлялся рядом с пленником, обхаживал его кругами, наблюдал внимательно, изучал, как птичку в золотой клетке, ждал момента, когда же корабль повернет в порт, чтобы прицениться, сколько можно получить за эту прекрасную игрушку.       После бури море утихло. Ветра почти не было, ночь была теплой. Сирена горько плакала, глядя на месяц луны в небе. Но шаги русал услышал сразу и замолчал, не выдавая своей очевидной слабости. Он думал, что это снова Уен, расписанный проклятьями, вбитыми под кожу, но это был не он. Это был капитан, тяжело дышавший, не понимающий, что вообще делает ночью на палубе, зачем и почему решил прийти. Он не спал ночами, слыша этот жалобный вой. Он не мог сомкнуть глаз и не увидеть на обратной стороне век образ хрупкого, но сильного русала. Это был неописуемый восторг, смешанный со стыдом и осуждением самого себя. Это было помешательство.       — Помоги мне! — самым ласковым и нежным голосом прошептал русал. Его гордые брови надломились в мольбе. — Пожалуйста, помоги мне! — Хонджун замер напротив пленника, не зная, что делать. — Развяжи меня! Отпусти меня! Я расскажу тебе о сокровищах, спрятанных на дне морском! Я поведаю тебе о затонувших кораблях, полных золота! Я расскажу все-все, что знаю. Только отпусти меня! — в прекрасных глазах застыли слезы отчаяния. Русал плел песни о том, что пират станет самым богатым и самым счастливым человеком, который только мог существовать под солнцем, говорил, что корабль под алыми парусами будет вечно преследовать удача, если он спасет сирену. Самыми сладкими речами мужчина умасливал пирата, рассказывал о его красоте, мощи, силе и непоколебимости, но таком редком для человека благородстве, ведь не каждый сможет отпустить русалку, не каждый решится помочь кому-то в беде. Сирена верила, что ей удастся заговорить пирата, ибо более верить было не во что — капитан единственный, кто выслушал русалку за все эти дни, полные беспросветного отчаяния и тоски по морю. Пленник не знал, что будет с ним, стоит вернуться под толщу воды, он не знал, сможет ли еще когда-нибудь обрести хвост, но был готов даже умереть — лишь бы там, среди волн и кораллов.       Хонджун присел на одно колено, заглядывая в бескрайне красивые глаза, отражающие в себе звездное небо. Он распутал узлы, плотно удерживающие русалку. Но подняться на негнущиеся ноги не дал — сразу подхватил на руки, прижимая к груди. Нагое тело было истинным шелком наощупь, и эта белая кожа не потрескалась от солнца, каждую ночь возвращая себе былой безупречный блеск. Хонджун был очарован. С первого взгляда, с первого вздоха. И разве мог он исполнить чужое желание?       — Нет! — кричал русал, бился в чужих руках, глядя через плечо капитана на такое близкое, но такое далекое море, на свой дом, на свое пристанище. И с каждым человеческим шагом оно все дальше было, и слезы русалки вновь покатились по щекам черным градом. Но за дверьми капитанской каюты никто не услышит этот тихий сорванный плач.       На белых простынях постели русал выглядел еще более хрупким. Хонджун не давал себе и права опомниться, склонившись над пойманной жертвой. Он касался длинных сильных ног, касался бархатной кожи, не веря своим глазам и собственным пальцам, ощущающим то, что человеческому разуму не позволено представить даже во снах.       — Нет, — шептала сирена, прикрывая руками лицо. Слезы катились на подушки черными жемчужинками, но Хонджуна это не смущало. Он припал губами к острой коленке, собирая на язык соль. На вкус русал был соленым, как морской бриз, и Хонджуну хотелось наесться этой соли.       Пленник сопротивлялся, как только мог, но надежду на спасение он потерял, распрощавшись взглядом с морем, а потому совсем скоро позволил человеку раздвинуть собственные ноги и коснуться в поцелуе внутренней стороны твердого бедра. Хонджун пораженно целовал русала, а после и вовсе прикусил белую кожу, с удивлением наблюдая за тем, как та распрямляется, не давая кровоподтеку остаться дольше, чем на несколько секунд.       — Ты удивительный, — шептал мужчина, прежде чем пленить еще и губы сирены. Он лизал и терзал их, пробовал на вкус, пытался кусаться, доставляя лишь дискомфорт. Проживший под водой свою вечность, русал не знал, что с ним пытаются делать, и лишь старался отодвинуться, отвернуться, тем самым только раззадоривая человека.       Комплименты сыпались на сирену вместе с ненужными поцелуями. От прикосновений человека горела шея, горела грудь, горели даже соски, что мужчина долго гладил, словно пытаясь разжечь в пленнике какие-то эмоции, кроме отчаяния и страха. Ему удалось сделать это, лишь коснувшись промежности русалки. Пленник шумно вздохнул, упираясь ладонями в чужие плечи. Он глубоко хмурился, глубоко дышал, не понимая, зачем его так касаются, зачем дергают, словно выбивая воздух.       Первый оргазм накрыл сирену слишком быстро — от рваных нетерпеливых движений человека русал вдруг сложился пополам и с хриплым стоном кончил, залив сухую руку Хонджуна белесыми каплями. Пират не постеснялся и слизал все с пальцев, в бреду воспринимая все, что дает ему сирена, как настоящий дар.       На этом пытки пленника не закончились — рыжеволосый мужчина присосался к его члену, пытался выдоить из того еще что-то, и несколько минут спустя у него это даже получилось — русалку пробила колкая дрожь, он выгнулся, заполняя чужой рот теми же каплями.              Пленник был изможден, разбит и разрушен, он лишился всего, что когда-либо имел, он лишился себя. Теперь он был полностью во власти капитана, что грубо перевернул его на живот, заставляя упереться коленками в матрас и выставить ягодицы. Русал не понимал. Наслаждение преследовало его, но было грубым и требовательным, словно изводящим еще больше, чем солнечные лучи и тоска по дому. Однако теперь и о таком наслаждении не было речи — пират вторгался в его тело своими пальцами, измоченными в масле, и приносил лишь боль. Сирена считала, что это пытка. Но стоило обернуться — и увидел мужчина умиротворенное лицо с довольными искорками во взгляде.       С ним, несмотря на хрустальность кожи, не церемонились — Хонджун вошел размашисто, более не в силах терпеть. Он гладил полюбившееся тело, ублажал, как только умел, как только позволял выданный титул. Не принято среди пиратов обхаживать девиц — вот и Хонджун не обхаживал, долбился с силой, как желал в моменте, навалился на крепкую спину и обнял, прижал к своей груди, зарылся носом в короткие белые волосы на затылке, благоговенно постанывая, пока пленник мочил подушки слезами, моля мать, богиню морей, чтобы все это наконец прекратилось.       Боль перешла черту чего-то нормального, когда Хонджун вновь ухватился за член русала. Он дрочил грубо, но теперь уже не так сухо, однако, все равно довел до оргазма, заставляя будто вместе со спермой сирену отдать кусочек своей души. Пленник начал получать странное, даже искреннее наслаждение от разрывающей дырку боли и пульсаций, проходящих сквозь замученный член.       Хонджун кончил на вздернутые белые ягодицы, грузно падая на постель рядом. И несмотря на все пытки, на которые он обрек сирену, в глазах темных пирата все еще читалась странная нежность. Он поступил как пират — забрал то, что захотел, и больше не намерен был никому отдавать.       — У тебя есть имя? — спросил мужчина, словно рассчитывал на ответ. Русал не хотел на него даже поднимать взгляд.       — Тогда, я назову тебя Сонхва. Теперь ты мой, — Хонджун погладил сирену по волосам, заставляя все же открыть острые ресницы и взглянуть на свое лицо.       Капитан Эдвард — пират, что ходит под алыми парусами. Нос его корабля украшен фигурой крылатой русалки с тоскующим взглядом, что вечно смотрит в море, но никак не может его коснуться. Старпом на этом корабле человек страшный, выходец знатной семьи, бросивший мирскую жизнь ради свежего соленого бриза; он человек, хранящий под сердцем свою собственную слабость, которую оберегает страшным тяжелым характером, беспощадным к любому живому созданию. Есть на этом корабле и колдун, что не может ступить на землю. Этот колдун каждую ночь молится за души, окропившие алые паруса своей кровью, и оберегает капитана, готовый положить мир к его ногам. Прячущий лицо моряк, словно бусинка в волосах колдуна, неразрывно связан с командой и своей личной тайной, известной лишь ведьмаку. И с тех ночей под островами Святой Марии на капитанском мостике возник еще один человек — ранее неизвестный Сонхва, плененный и тоскующий по дому, но почему-то так и не вернувшийся обратно в море.       Об этом корабле еще долго будут слагать легенды, ведь небо над ним всегда чистое, а ветер попутный и теплый. То было благословение богини морей, обращенное капитану Эдварду, за то, что сердце его, отныне навеки проклятое, смогло полюбить тварь морскую, и она, обретя имя, не захотела уходить.