Когда время придёт

Старший руководитель: Веритас Рацио Цель: Выведение сорта культурного плодоносящего растения в жизненных условиях пустынного засушливого климата культурой изолированной ткани

Домен: Эукариоты

Царство: Растения

Порядок: Розоцветные

Семейство: Розовые

Род: Слива

Вид: Вишня обыкновенная

… Проект спонсирован: Корпорация межзвёздного мира, отдел стратегических инвестиций, Авантюрин

***

      Биология — одна из наук, в изучении которых Веритас смог достичь успеха и отличиться десятками исследований и трудов. Запомнившаяся с юности, открывшая двери в мир живого. Подарившая чувство выполненного долга, когда студенты-практиканты уходили из лабораторий хоть и с дрожавшими коленками — то ли от восторга, то ли от страха, — но довольными.       Он уже сделал немало открытий, написал несколько книг с целью изложения собственных мыслей и их доказывания. И не был удивлён, когда Корпорация отправила запрос на спонсирование вот-вот спланированного проекта. Догадки всплывали ненароком, стоило подумать об одной только цели и сопоставить её с единственным представителем отдела стратегических инвестиций, кто гипотетически заинтересовался не с мыслью вложить побольше кредитов в бюджет исследования, а с искренним интересом и желанием наблюдать за процессом.       Потому что за процессом этот человек наблюдал удивительно тщательно, иногда даже дотошнее самого Рацио. И вызывал привыкание своей яркой персоной. Авантюрин не капал на мозги никогда, как это почти что профессионально делали другие. Те же послы КММ, заменявшие его в случае отсутствия, не внушали никакого доверия, и Веритас вынуждал себя делать третью копию обновленного научного журнала с записями, чтобы передать её лично в руки. Просил готовить кофе на всех присутствующих в конференц-зале, если видел Авантюрина уставшим, и тактично молчал, ничего не говоря о глубоких и тёмных синяках под глазами. Пускал в свой кабинет, если у него ручка заканчивалась или пересыхала печать. Делал исключения. Первые в своей жизни, каждый раз надеясь, что не последние.       Сам Авантюрин был исключительным. Исключительно умён, смел и силён для человека с таким прошлым; исключительно красив; исключительно скрытнен, и это ранило больше всех перечисленных пунктов. Он не говорил ничего правдиво о себе даже тогда, когда у него напрямую спрашивали. Отшучивался или отмахивался, отвлекая тем, что присаживался на край стола в привычной манере, выбирая не заваленное бумагами место. Вилял так умело, что сердце сжималось вовсе не в приятном трепете, а в сострадающей боли. И Веритас прикладывал усилия, чтобы эту боль не интерпретировать в крепкие объятия или норовящиеся вырваться изо рта слова утешения. Отводил взгляд, резко поднимаясь со стула, чтобы не видеть, как сидящий в кресле напротив Авантюрин рефлекторно вздрагивал. А видя слабую улыбку в ответ на взаимные колкие шутки, останавливал поток мурашек по спине и тихо хмыкал, быстро глазами изучал каждый миллиметр лица.       Сколько бы ни пытался Авантюрин создать искусственный образ вальяжного павлина, Веритасу удавалось переиначить и его — видел скрытые словно лепестками белой вишни глубокие раны, совсем ещё свежие, и светлые шрамы, медленно затягивающиеся с годами. С наступлением ночи во снах касался их бережно, дрожащими руками, но забывал с пробуждением, когда растирал глаза пальцами и прогонял сонливость.       Перед встречами больше не волновался так сильно, как перед первыми. Не поправлял лихорадочно на себе халат или причёску. Рацио выслушивал каждое предложение или идею, хотя прекрасно понимал, что область знаний Авантюрина — далеко не ботаника. Всё равно не мог отказать себе в таком хрупком удовольствии. И при всех коллегах задавал вопросы, не ставящие в тупик с первого слова. Разъяснял каждый термин, так, словно между строк. И по одним только движениям век мог сказать, понял он или нет. Находил в глазах благодарность. Такую, будто Авантюрина впервые выслушали до конца. Но она повторялась из раза в раз, и Веритас осознавал, что благодарен в ответ. Совсем не за средства, вкладываемые в оборудование и материалы.       Рацио сделал столько научных открытий, однако позабыл про личностные, даже не узнав о них в теории. А когда ощутил на практике, вполне логично растерялся. Он готовился бежать, зарывался в любые учебники, но нигде не находил чёткого ответа или определения его самочувствия. И прибегнул к страшному — самодиагностирование. Записал на разлинованном листе всё, что думал, перечитал наутро и ещё более резким почерком внизу под проведённой идеальной линией написал: «Влюблённость». Бумажка превратилась в гору маленьких кусочков через секунду, а Веритас озадаченно промычал, смотря на творившийся на столе хаос.       И учёный, награждённый множеством грамот и благодарностей, заслуживший восемь докторских степеней, на все сто баллов был уверен в том, что Авантюрин просто подыгрывал. Делал это, как умел отлично — не подавая виду.

***

      Играл Авантюрин хорошо, его маска почти не трескалась. В то время Рацио проваливался сквозь дно, как ему казалось, каждый раз. В особенности в случаях сильной загруженности, позволяя себе совмещать две работы на одной и забываться в занятости.       Копии курсовых работ студентов, находившихся у него под руководством, складировались на столе и на полу рядом. И это вызывало у Авантюрина смешки каждый раз, ибо видеть озлобленного Веритаса ему ни разу не доводилось. Что уж говорить про то, что сам он сидел в полюбившемся кресле напротив и пил чай, хихикая с того, как поднимались у Рацио брови во время чтения текста. — Док, неужели всё настолько плохо? — Авантюрин скрыл пробившуюся искреннюю кривую улыбку за керамической кружкой. — Я предпочту не комментировать это, — выглянул из-под приложенных ко лбу ладоней, встретился взглядом и смущённо отвёл свой. Сделал вид, что снова увлёкся бессмысленными формулами и неправильными вычислениями. Впервые пожалел, что пространство под столом не сквозное, а разделённое перегородкой. Потому что лёгкого касания коленом невзначай был бы не против.

***

      Авантюрину дозволялось пропускать официальные совещания и приходить поздно, пропуская все обсуждения. Злоупотреблять этим не решался, пользовался привилегией в экстренных ситуациях. Но всегда заявлялся потом, тихо стуча в кабинет Рацио и принося какое-нибудь пирожное в качестве извинения. Он ценил чужое время равноценно своему, в особенности время Веритаса. — Ладно я, а ты-то почему здесь? — Авантюрин трагично свёл брови к переносице, рассматривая склонившегося над журналом доктора. — Хочу заполнить журнал до конца, пока не ушёл. А потом вы написали, что зайдёте позже. Появился ещё один повод задержаться, — Рацио поднял голову и размял шею. Должен был уже привыкнуть, но всё равно кривился. — Хотите воды? — указал на стоящий рядом графин. — Откажусь, благодарю. Если ты уже закончил, я не буду задерживать тебя, быстренько возьму отчёт и пойду. — А не хотите взглянуть на деревья? Некоторые дали плоды, нужна дегустация профессионала, — Авантюрин не заметил, как Веритас успел приблизиться и обогнуть его, приглашающе открывая дверь из кабинета.       И Авантюрин молча улыбнулся, соглашаясь и утаивая то, что фрукты и ягоды он до сих пор не любил, так как с детства не знал этого вкуса. Но стук каблуков его туфель приходился именно в тот момент, когда Рацио поднимал свои ноги. И шаги их в тишине и полумраке давно затихшего офиса Гильдии эрудитов создавали ласкающий слух шорох, пока не пересекли порог здешнего сада. Стеклянное здание осталось позади. Запах вишнёвой пыльцы заполнял всё пространство, моментально заставляя вдохнуть чуть глубже. Небо занавешено белым тюлем — яркими звёздами. Деревья подсвечивались с разных сторон, какие-то — специальными ультрафиолетовыми лампами. Как Веритас и говорил, несколько растений уже дали первые плоды, манящие одним своим видом. Авантюрин молча рассматривал цветущие ветви, покачивающиеся от лёгких потоков ветра, на коже совсем не ощутимых. Играючи, дотрагивался до них кончиками пальцев, из-за чего белые лепестки падали с чашелистиков и приземлились на землю. — Разве это не утомительно? — обернулся на Рацио, стоявшего чуть поодаль у соседнего дерева. — Простите? — тот встал рядом, присоединяясь к рассуждениям. — Наблюдать за таким долгим процессом, чтобы в случае ошибки повторять все приложенные усилия, — руки скользнули в карманы пиджака, в левой сжималась фишка. Рацио коснулся своим локтём его, и кисти вновь оказались на свободе. — Достаточно затратный процесс, и я не про кредиты. — Раз Нус всё ещё не заметила меня, мне стоит довольствоваться тем, что уже удалось заполучить, и работать усерднее, — послышался тяжёлый вздох, а губы Веритаса поджались в немом выражении бессилия. — Может, тебя не приняли в самопровозглашённое Общество гениев потому, что ты делаешь благо не для себя, а для других в частности. И люди, чуть более приближенные к обычным, а не к вундеркиндам, нуждаются в твоей помощи и внимании. Нус не хочет отнимать у них такого человека. Как думаешь?       А Веритас не думал, когда касался его ладони своей, осторожно закрадывался в перепонки между пальцами и сжимал с невесомой силой. Получал так давно желанное, с бережностью гладил кожу и упорно игнорировал взгляд Авантюрина, которого застал врасплох. Слишком хорошо понимал, что выглядел, как подросток или — хуже — маленький застеснявшийся ребёнок, каким он и был в детстве. Но не мог оторвать глаза от тротуарной плитки, чувствуя то, как всю руку от плеча до запястья словно парализовало, и сдвигать он её не собирался. Только поднял другую, свободную, чтобы дотянуться до созревшей вишни на соседнем дереве, сорвать её бесстыдно и подать Авантюрину. — Я не особо люблю ягоды, — Авантюрин тихо протянул, всё-таки принимая скромный презент в виде одного плода из двух на соседствующих плодоножках. — Вишня — не ягода, а костянка, — Рацио улыбнулся мягко, по-другому, не как обычно. — Угощайтесь.       И они оба угостились. Вместе поедали сладкие вишни, без стеснения сплёвывая косточки в свои руки. Веритас срывал костянки одну за другой, ничуть не беспокоясь о том, что должен был записывать, сколько вишенок упало с каждого дерева. Вытянул ещё одну, сразу же предлагая Авантюрину, но он не брал её слишком долго по сравнению с тем, как быстро уплетал остальные. Вынудил взглянуть на свою ладонь и понять, что этот плод вырос аномальным — из двух вишенок получилась одна, сросшаяся воедино. Авантюрин не смог сдержать смешок. — Думаю, это кое-что значит. Да, доктор Веритас Рацио?       Определённо значило. Значило всё то, что Веритас не в состоянии был озвучить, из-за чего плавился изнутри и ликовал мысленно. Феномен, приводящий в дрожь одним своим названием и заставляющий чувствовать себя настоящим идиотом, не то что заурядной личностью. Но звучащий слишком сладостно, ласкающий мысли при представлении необходимых воображению картин. Веритас всем нутром ощущал, как стучало сердце, как с каждым биением оно подпрыгивало от пят до скальпа, но не позволял себе сдвинуться. Даже если возник бы риск погибнуть, он согласился бы, дай ему возможность держать Авантюрина за руку ещё мгновение. — Иногда ты настоящий простофиля, Веритас, — Авантюрин заговорил внезапно, тихо и спокойно. Голос отличался от всех, что удалось запомнить за долгие разговоры в собственном кабинете или короткие встречи по рабочим вопросам. Никогда он не был с нотками чуткости и деликатности. И даже насмешка пригревала душу. — Знаешь ответ, но молчишь. Мы ведь не на уроке, никакой строгий преподаватель не будет кидаться мелом за ошибку, — приподнялся на носках, заглядывая в устремлённые к небу глаза.       Авантюрин умел привлекать внимание. В случае Веритаса это не требовалось почти что никогда, цепкий взор даже вскользь проходился волной мурашек по всему телу. Только в тех случаях, когда не уводил нарочно — как в сей момент, от смущения. И если Авантюрин не сказал бы однажды напрямую, Веритас не догадывался бы, что умеет стесняться или краснеть совсем капельку, отмахиваться, мол, всё не так. Даже сейчас этот павлин, сложивший роскошные перья, шёл напролом, потеряв терпение и совесть. Вынуждал перевести взгляд обратно на него, и Рацио повиновался без сомнений. В разноцветных радужках нашёл то, что искал всю жизнь, не задумываясь, — покой.       В него хотелось погрузиться с головой, затеряться в кармане объёмной шёлковой рубашки, надетой на Авантюрина, быть прямо у сердца. Нет, ещё ближе. До миллиметров соприкосновения поверхностей. Веритас не мог устоять и сейчас, шёл на поводу у собственных навязчивых мыслей и совершал непоправимое — медленно льнул к мягким губам. Не спешил сминать, только касался и смотрел в расширенный зрачок, как в зеркало, щекоча ресницами. Выждал, пока Авантюрин сам первый раз сомкнул губы на пробу, только потом с осторожностью обхватил за подбородок и притянул к себе. Целовал нежно, будто бы гладил и хвалил просто за то, каким Авантюрин был. Принимал все изъяны, влюблялся в него по новой, когда замечал ответную инициативу. Веритас не в силах был собрать всю волю в кулак и прямо здесь, на идеально подходящем месте, признаться полноценно. За него говорили губы, трогающие за душу, руки, обнимающие сердечно. — Люблю, — только и выдавил из себя, прошептав в разорванный наконец поцелуй.       Тут же почувствовал на своих веках чужую ладонь, освобождённую от перчатки. Знал расположение шрамов наизусть, ощущал кожей каждый. — Люблю, — Авантюрин произнёс с такой же громкостью на ухо, почти что дразня. И пока он тянулся, немного просчитался: заглянув в щель из пальцев, Веритас увидел уязвимость в глазах напротив. И поцеловал ещё раз.       Ветерок обдувал, осыпал лепестками вишни и свежестью. Время остановилось, перестав иметь хоть какое-то значение вместе со всем остальным миром. Ни одна ягодка вокруг не могла сравниться с красотой слияния чувств. Определённо самый сладкий плод и питательный в саду — плод их любви. Светлый и чистый, дарящий искреннюю улыбку и учащённый пульс от выброса гормонов счастья.       Исследование стоило не только умственных и финансовых затрат, а в первую очередь — эмоциональных. И увенчалось успехом, во что Веритас не верил, но уже любил немерено.