эндорфин и окситоцин.

— вот и желание сбылось,— потирая щеки покрасневшие, горячие от прилива крови. — чего?— Рома вскидывает голову, брови нахмурив, а после губы его расползаются в улыбке удивленной, — ты реально загадал это? — ну да,— усмехается расслабленно, снова кладя голову на оголенную грудь своего, теперь уже, молодого человека, —это же моя мечта. Пятифанов хохотнул ошарашенно, спину Антона рукой обхватывая и по лопаткам поглаживая. ** они пьют. много и долго. в зеркале себя не узнают, когда мешки под глазами видят и по еле видным морщинам взглядом скользят. Антону смотреть больно на то, как Рома заливается изо дня в день. и ему вылить жалко, на это степендия потрачена была чужая. а потому, пьет с ним вместе, чтобы тому меньше досталось. во взглядах нежности нет больше — они стеклянные и красные. прикосновения по прежнему мягкие, но не от любви, а от усталости. курят потом на балконе, друг другу в глаза не смотрят. молча дым выдыхают, и также молча спать идут. они вспоминают первые переплетённые пальцы и в унисон стучащие сердца. сердце одного, кажись, медленнее бьется теперь, а Антон шоколадные «Chapman» всё сильнее ненавидеть начинает. — ноль-пять?— на бутылку водки смотрит, прищуриваясь. — да, и?— голос Ромы охрип, это слух режет. он ставит ее на стол, а затем и две рюмки. Антон устал ходить пьяным с самого часу дня. устал спать, просыпаться, пить, блевать и снова спать. ему за месяц, что к концу почти подошел, уже кажется, что у него по венам спирт вместо крови течёт. но, поднимая взгляд короткий на разбитые глаза Пятифанова, он понимает, что у него нет выбора. и на вопрос «тебе налить?» кивает, думая, что ответ очевиден. ** Рома, если честно, сам не заметил, как нервы в алкоголе начал топить, не понимая, что они в нём как рыбка в воде. они радуются, словно того и хотели. словно ждали, когда он купит еще одну бутылку и уснёт среди белого дня на пару часов. а он верить продолжает в то, что напиток дешёвый его успокоит. и уже приближается второй курс, а он так и не понял. не увидел, не услышал. Антон умирает медленно, но продолжает хладными кулаками биться. ему кажется, что выпив больше, он Рому спасёт. он не знает, почему тот пьёт. сколько бы спрашивал — ответа не слышит, и в скором времени, сам перестал отвечать. потерял возможность говорить — кишки наружу лезут от горечи спирта жгучего во рту. потерял возможность слышать — кровь от мозга к ногам слишком быстро приливает, словно из ушей вот-вот литься будет. и он устает все сильнее. с Ромой курить на балконе продолжает, даже перестав любить его и его серые глаза. он бы, наверное, давно уж съехал с этой однокомнатной квартиры, за которую пахать должен изо дня в день, но что-то его здесь держит. с первого до последнего шага, он Пятифанова чувствует везде, даже не пытаясь откинуть мысль о разорванных давно душах. он уверен, что они разорваны. до середины обучения в университете, они были скрещены воедино, как и пальцы их по ночам. а сейчас они истекают кровью. и, кажется, будут истекать до момента, пока она не закончится. Рома совсем не знал, что делать, и не знает до сих пор. ему кажется, что переодическое нежелание прикосновений того, кто ему дорог — ненормально. что ненормально не валяться в луже собственных слюней от одного лишь взгляда того, чей оригинал среди толпы таких же с первого раза угадаешь. ему стыдно. он краснеет и плачет на балконе. грудь до боли сдавливает чувство вины. вины за то, что он остыл. — ты плачешь?— и голос звучит так, словно что-то постукивает по подоконнику подушечками пальцев. Рома этот звук до жути любит, но каждый взгляд Антона напоминает ему о том дне, когда он впервые не захотел коснуться мягкого бедра перед сном. — нет,— всхлипывает, — иди спать. и Антон знает, что бессмысленно. что лучше и вправду уйти. всё равно ответа он честного не получит, а может не услышит вообще ничего, кроме молчания и колыхающихся от ветра листьев. ** Рома по воскресеньям из дома уходит вечером. не выпивший, но с остатками алкоголя где-то в заледеневших жилах. вдыхает воздух прохладный, стараясь сделать это так сильно, чтобы на душе отлегло раз и навсегда. идёт к знакомой квартире. там тот, кому он всё почти сказал. кто ему заварит чая зелёного, дабы полегчало, и выслушает. — отходняк?— хмыкает, поправляя прядь волос светло-русых. — ага,— кивает, принимая в желудок напитка горячего, свежего. — м-да,— Лиза тянет вздох, что растворяется где-то в воздухе около тусклой лампы на кухне, — как у тебя с ним? Рома на это молчит, обдумывая ответ. и хоть пульсация неприятная в голове, от каждого удара которой боль по вискам бьет, мешает думать, но он старается выдавить хоть что-то. а хватает его только на три слова: — я не знаю. и одногруппница вздыхает. она это и ожидала услышать. — а почему ты не расстанешься? — я так не могу,— глаза на мокром месте останавливаются, он слёзы смаргивает, стараясь не рыдать хотя бы сейчас, — мне что-то мешает. и Елизавета хмурит брови, опуская взгляд и думая над словами приятеля. ей словно кажется, что что-то не так, и что слова Ромы «я остыл к нему» в тот день были слишком громкими. — а ты не думал бросить пить, для начала? — я сорвусь… мне только это помогает. — ты просто не понимаешь. — я всё понимаю, Лиз,— шипит сквозь зубы, морщась. он не зол, он просто расстроен до одури, — я даже уснуть без рюмки не смогу. — почему? — я нервничаю,— вздыхает, — особенно ночью, понимаешь? и на это она молчит, поджимая губы. ей сказать нечего — сама всю надежду теряет, думая, что советы впустую даёт. ** наступает февраль, а точнее его третье число. Рома пьет еще больше. суббота и четверг потускнели, как и другие дни. Антон убивается вместе с ним, а после снова бежит к унитазу. ночью всё повторяется, но на этот раз ноги словно ватные, поэтому возле кровати стоит тазик обблеванный. Рома после девяти вечера подносит его к их общей постели вместе с бутылкой воды, и рядом засыпает под звуки кашля и других характерных звуков. и раз в неделю старается поднапрячься, купив бутылку водки поменьше, а потом, приложив всевозможные усилия, нависнув над Антоном. в нем оживают эндорфин, давая хотя-бы немного поверить в то, что он еще что-то чувствует. что-то, кроме боли, которую гормон, добавленный магическим образом в алкоголь, убивает, а потом приносит еще больше на следующее утро. по пятницам оживает окситоцин, потянув руки Ромы к чужим бёдрам. но высыхает через пятнадцать с лишним минут, и так по кругу семи злочастных дней. на парах он отсыпается с гудящей головой, а в коридоре видит Антона, что также разбит после очередной пьянки. и вместе сидят у окна, не говоря ни слова. ** февраль проходит быстро, уступая марту — началу нежно-розовой весны. но такая ли она розовая, когда всё вокруг давно уж стало черно-белым? это проносится в голове у Ромы, когда он смотрит на календарь. Антон каждое утро на дне предыдущем ставит чёрный крест едва-пишущим маркером, а в конце срывает страницу. март еще чист, и Рома смотрит на него задумчиво, куря почти закончившуюся пачку шоколадных «Chapman». — не кури в хате,— фыркает Петров, заходя в комнату, слегка пошатываясь, — и возьми в этот раз чекушку. ноль-пять слишком много. — но нас ведь двое. — а мой желудок так не думает. — ты просто больше чем я ебашишь, конечно блевать будешь,— дым выдыхает тихо в сторону календаря. Петров лишь закатывает заспанные глаза, а после вновь произносит: — еще раз говорю: пиздуй на балкон. и Рома беспрекословно уходит туда, куда ему велели. хоть и остыл, но покорен, кажется, до конца жизни будет. ** двадцать пятое марта наступает незаметно, и от столь быстрого течения суток хочется вешаться. у них сердца хоть и отстали друг от друга, но, кажется, эмоции разделяют, раз души разорванные начинают болеть всё сильнее. и болят они всегда одинаково. Роме пить надоело. он в руки себя хочет взять наконец, и вспоминает предложение Лизы. и плевать, что руки сердце без призмы водки может начать болеть снова, умоляя о лекарстве спиртном. он всё исправить и назад вернуть хочет, а поэтому, идя с утра мимо полок в магазине, останавливает взгляд на водке. смотрит долго-долго, а после уходит, пробивая сигареты с хлебом и уходя без пакета с бутылкой. ****** Рома всё чаще ловил себя на мысли, что его сердце наполняет тревога. он чувствовал, как в воздухе витает нечто тёмное — ощущение, что они на грани чего-то важного, но не понимают, как это изменить. он старался найти выход, пытался наладить общение, но панические атаки становились всё более частыми. Антон, в свою очередь, стал задумываться о том, что всё было зря. он не мог избавиться от мучительных мыслей о том, что их отношения, возможно, исчерпали себя. выход из ситуации где-то там, далеко очень, как солнце, яркий свет по порогу разливающее. каждый раз, когда сверкал собою первый злой Ромин взгляд, что говорил о вот-вот подошедшей ссоре, он чувствовал, как его сердцу становится всё тяжелее. он пытался отмахнуться от этих мыслей, но они снова и снова возвращались, как непрошенные гости. ** вечер темнел, и снова молчание. даже без водки, они друг с другом заговорить не могут. но воздух поколебался, когда Антон произнес вслух вновь нахлынувшие мысли. — Ром, нам, по моему, ну,— вздох, — расходиться пора, тебе не кажется?— и сам же в груди ощутил боль режущую, очередную сквозную рану самому себе на сердце оставив. эти слова разнеслись по квартире, словно гром среди ясного неба. Рома замер, его сердце закололо. он встал, чувствуя горький привкус обиды и разочарования. — что? нет, нет…— произнес он с дрожью в голосе, нервно приподнимая уголки губ, в надежде, что всё это — злая шутка, —  посмотри, посмотри на меня…— хватается за плечи чужие, потрясывая, — ты шутишь, да? не молчи, блядь, кот, не молчи. Антон, с каждой секундой всё больше погружаясь в свои мысли, лишь помотал головой, не зная, что ответить. — давай не будем, ну?— уже почти на колени опускаясь, не скрывая слёз, бормочет невпопад Рома, — давай… оставим всё как есть? пожалуйста. — я подумаю над этим,— сказал он наконец, отчаянно стараясь скрыть свои эмоции. и вышел из комнаты, оставив после себя лишь аромат фиолетовых «Rothmans» и передавливающую кислород боль. Рома остался один, его мир рушился на глазах, а тело медленно опускалось вниз. и несколько дней прошли словно вечность. может из-за странного дискомфорта в трезвом и разбитом состоянии, а может из-за скуки. он с пошкрябанного подоконника телефон взял, отчаянно нажимая на кнопки и набирая номер, заученный наизусть. и, срываясь на словах, дыша рвано, выговаривает всё, даже не обращая внимание на тишину в трубке. — я, блядь, не понимаю,— заканчивает рассказ всхлипом и сдавленным плачем. выдохся. сил кричать больше нет, а в груди давит, — мне страшно. я же, блядь, просто пустое место без него, понимаешь? в трубке послышался вдох — Лиза приоткрыла рот, явно переваривая всё услышанное. это было словно что-то невнятное, словно картинка со множеством знакомых различных вещей, из которых ни одну угадать не можешь. — Ром,— сглатывает, — возможно, вам нужно просто поговорить?— звучит тихо, и с такой банальщины Пятифанов уже был готов разорваться от гнева, но его остановили, — попытайся объяснить Антону, как ты себя чувствуешь. иногда люди уходят, потому что не видят решения проблемы, — сказала девушка грустно, закончив мысль тишиной. где-то внутри, в Роме зажёгся тот едва не потухший огонёк. надо бороться за то, чтобы каждое утро смотреть в голубые глаза, целовать мягкие губы и шептать ночами о любви, как полгода назад. внутри слышится фантомный щелчок пистолета — он вооружен словами Лизы и глубиной своего сердца, до дна которого осталось пару сантиметров. он на часы взглянул — совсем скоро придёт Антон, а значит, время действовать. и он заранее подготовил все, что хотел сказать, и даже несколько раз проговорил одно и то же, дабы не упустить ни одной детали. ** как только послышался щелчок двери в прихожей, по телу разлилось напряжение. Рома тихо выдохнул под нос, слушая каждый бешенный удар артерии по шее. и он молчал полчаса, наблюдая за уставшей фигурой, ходящей по квартире. поджидает момент, когда с балкона раздастся чирк зажигалки и подоженной бумаги, которой табак обёрнут. и подходит, становясь рядом, да тихо пролепетав: — Антон, я понимаю…— поджимая губы, — что у нас были трудные времена, мы там… бухали, ругались,— и снова выдох. краем глазом видит хладный взгляд Антона. ёжится, морщась, — но я не готов с тобой расставаться. я люблю тебя, и не хочу, чтоб так было. Антон, погруженный в свои мысли, молчал. молчал пару секунд, выдыхая дым в открытое окно. а после, с языка его спокойно скользает то, что ждало своего часа. — я уже устал от этого. мне тяжело, понимаешь?— не смотрит. не потому, что боится, а просто сил нет, — какой еще выход, кроме расставания? если ты уж так настаиваешь, то скажи,— едва не хмурится от собственных слов. ему так с Ромой разговаривать больно, потому что глаза серые кажутся слишком нуждающимися. Рома ощутил, как сердце его снова наполняется болью. лепечет в ответ, прикрывая глаза от чувства, как голову что-то сдавливает и тянет: — я тоже боюсь, блядь, и я тоже устал,— уже не стесняясь, в глаза родные, но уже столь чужие смотрит, — но я готов меняться, я даже бухать бросил, видишь? я не пью уже больше недели. и это всё ради тебя, ради…— заикается, понимая, что это не то, что он репетировал, а то, что он и вправду хочет сказать, — нас с тобой. давай попробуем заново?— и дышит тяжело, через рот, глядя напряженно. Антону больно. он не хочет ничего слышать, он хочет только обнять и молча простить. себя и его. он решился — посмотрел на Рому, и его сердце немного дрогнуло. он знал, что парень искренен, и от этого было только хуже. — мне нужно время, чтобы всё обдумать,— тихо сказал Антон, чувствуя, как эмоции переполняют его изнутри, — хорошо? Рома почувствовал, что это небольшой, но важный шаг вперёд. он Антона вдоль и поперек знает, и если тот на него взглянул, то плевать, что он сказал. один лишь взгляд уже означает столько, сколько в размеры планеты Земля не вместится. и проблем всех, упавших на плечи за пару крайних месяцев, они не решили. зато теперь смотрели им в глаза. и когда они слушали шум ветра, стоя на балконе, глядя вниз с него, пока босые ноги немели над ледяным полом, Рома ощутил, что наконец-то утопил собственные нервы. не в водке, а в тепле, исходящем от курящей фигуры рядом. и краем уха слышит вздох со стороны, а после — усмешку и новый короткий взгляд на себя. легкая эйфория в груди и желание коснуться ледяной руки ощущаются не так, как раньше, а куда более нежнее. и плечом слегка прижимается к чужому. Антон — причина эйфории, эйфория — причина покрасневших щёк. и они долго молчат, а Рома впервые узнает, каков на самом деле аромат эндорфина и окситоцина.