Пятнадцать минут в пустой комнате

      Пятнадцать минут в день. Ровно столько времени Уильям позволяет себе не думать о том, что «надо» и «необходимо». Ровно столько времени отводится на жалкое подобие отдыха.       За пятнадцать минут много что можно сделать: сварить яйцо вкрутую, выйти за стены штаба — и сразу пойти обратно, — светски побеседовать с хорошим знакомым, прочесть двадцать страниц неплохой книги. Или остаться в комнате. Почти пустой, будто бы совсем новой: только кровать, стол с тремя стульями да пыльное зеркало у окна. Ничего, за что можно было бы зацепиться взгляду.       Иногда Уильям забывает уделить себе эти пятнадцать минут. Тогда они находят его сами, перед сном, не позволяя закрыть глаза и отключиться после очередного изнурительного дня. В эти пятнадцать минут комната, в которой никто не живёт, разочаровывает пустыми стенами. Но за пятнадцать минут он не успевает хоть немного её обустроить. Не знает, как. Не знает, хочет ли. Не знает, стоит ли. Уильям же в ней и правда почти не живёт, только спит и заполняет бесконечное количество документов, а когда взгляд прикован к однотипным листам бумаги, содержимое в которых мало отличается друг от друга, не получается смотреть по сторонам.       Однажды Алекдора «взял на себя смелость» — с его собственных слов — попросить Уильяма уделять отдыху больше времени, потому что о состоянии капитана стал переживать даже Юно. А Юно, как известно каждому члену Золотого Рассвета, до последнего остаётся уверен в силах своих сокомандников. Уильям заверил подчинённого, что всё хорошо и беспокоиться о нём не стоит, но наедине с собой, в пустой комнате, пришлось признать собственную ошибку.       Рыцари-маги не должны волноваться за того, кто в ответе за них. Господин Юлиус никогда не позволял им с Ями за него бояться, Уильяму бы пример взять. Жаль только, что не получится.       Спроси у него кто, как он только справляется с таким количеством обязанностей, ответить бы не представилось возможным. Но никто не спрашивает, и Уильяму некому рассказать, что так нагружает себя исключительно по собственной инициативе. Никто не интересуется, и некому признаться, что иначе чувство вины и навязчивые мысли проглотят его целиком, в один присест, не оставив ни косточки на полу в пустой комнате.       А сказать об этом кому-то самому, вслух — признаться в своей слабости. Никчёмности. Признаться в том, что он так больше не может, что пустая комната и перегруженная мыслями голова сводят с ума. Но признаваться в этом у Уильяма нет никакого права, он обязан оправдывать возложенные на него надежды и обязан работать куда усерднее, чем вчера.       Когда кто-то в шутку упоминает девять кругов Ада, Уильяму хочется невесело улыбнуться и съязвить, но мачеха научила его держать язык за зубами и не открывать рот, когда не требуется. Только в своих мыслях проносится, что кругов этих вовсе не девять, потому что каждое «завтра» в пустой комнате — этот самый круг, в котором времени на то, чтобы остановиться, перестать бежать и восстановить дыхание, ничтожно мало — только пятнадцать минут.       И Уильям продолжит так жить, если это позволит изо дня в день видеть, как счастлив и горд собой его отряд, хотя в эти пятнадцать минут, когда он позволяет себе за ними наблюдать, в голове набатом бьёт мысль, что без него им будет куда лучше.       А мысли эти больше некому опровергнуть, теперь их не выходит срубить под корень сразу, как только зелёные ростки показались из-под земли. Патри мог это сделать, он всегда находил нужные слова, чтобы не дать Уильяму погрязнуть с головой в сожалениях и ненависти к своему существованию, но Патри больше не внутри него, не рядом с ним, и у Уильяма нет никакого права по нему скучать.       Когда в начале ночи очередного «сегодня» заканчиваются пятнадцать минут, он закрывает окно, чтобы вернуться к работе, и становится нечем дышать. Когда проходит ещё двадцать минут, в него кто-то стучится — сова принесла письмо с криво поставленной печатью на конверте.       «Для начала я знаю что ты не спишь, но если всё же спишь то от всего сердца приношу извинения ты точно не спишь       Завтра мои наведаются к вам в штаб, так что отменяй все срочные и не срочные дела если не хочешь чтоб от него камня на камне не осталось. Птичка им напела, что ты в последнее время как в воду опущенный ходишь (хотя мне кажется что ты всегда такой) поэтому они решили сделать тебе сюрприз, но боюсь твоя тонкая душевная организация их резкого прихода не вынесет. Готовься. лучше морально. Я буду с ними если что-то пойдёт не так, а что-то точно пойдёт не так       ps. зуб даю твои с ними в сговоре, тебе за ними стоит лучше следить       ppps. положительный ответ отправь через Шашлыка, иначе поймёт что для него нет работы и сбежит, ищи его потом во всему каролевству коралеству королеству»       Уильям смотрит на письмо в руках куда дольше положенных пятнадцати минут, которые он потратил ещё до прилёта совы, и не может сдержать улыбки.       — Подожди немного, — тихо бросает он серой птице, ухнувшей в ответ с подоконника пустой комнаты, и садится за стол, понимая, что ответ хочется написать как можно скорее.       «Я не спал. Не извиняйся.       Мой отряд правда беспокоится обо мне. Стоило ожидать, что они не станут сидеть сложа руки. Спасибо за предупреждение. Завтра мой день почти свободен, всё в порядке. Я буду рад увидеть твой отряд.»       «И тебя», – остаётся в капнувшей кляксе на месте точки. Уильяму бы хотелось написать больше, но лживое «всё в порядке» не позволяет хоть немного излить душу даже старому другу. Ничего не может быть в порядке, если это количество свободного времени он потратит на непозволительный отдых, и ничего не может быть в порядке, когда искренне хочется увидеть и Ями, и Чёрных Быков.       В последнее время они и Рассвет слишком много времени стали проводить вместе, а Уильям и не заметил.       «"Королевству", Ями.       Твой друг,       Уильям.»       Перед тем, как сложить письмо в конверт и отдать в нетерпении скребущей подоконник когтями сове, Уильям несколько секунд изучает её взглядом и дописывает ещё одно предложение.       «P. S. Почему "Шашлык"?..»