Хаг Ханука самеах

Иерусалимская зима хрустит под ногами сухими опавшими листьями, забирается под кожу внезапными порывами ветра. Лёва курит, чувствуя, как покалывает холодом пальцы и кончик носа. Спрятать бы руку в карман, а нос — в чёрный шарф грубой крупной вязки, но сигарета сейчас важнее. Сигарета всегда важнее, когда сердце и разум разбегаются в разные стороны. Каждый раз, приезжая в Иерусалим, Лёва ощущает подобное. Да, спустя столько лет, спустя тысячи событий, концертов, литров выпитого, а также тысячи сказанных и не сказанных слов. Лёва наблюдает, как длинноволосая девушка-солдатка с автоматом за спиной красит губы, сосредоточенно глядя в маленькое зеркальце. По соседству с ней симпатичный парень в армейской форме общается по видеосвязи со своим другом — другом ли? У молодого человека на экране смартфона, кажется, подведены глаза и блестит шарик пирсинга под губой. Лёва едва не давится горьким сигаретным дымом. Спустя столько лет, спустя тысячи событий он всё ещё чувствует привкус металла на языке, напоминающий о тех моментах, когда он был мимолётно счастлив. Мимолётно — потому что эти мгновения острого, болезненного счастья быстро стирались о белый камень иерусалимских стен. От него же со звоном отскакивали крышки бутылок дешёвого пива, чья цена была обратно пропорциональна крепости. Только тогда, когда перед Лёвой выстраивались в ряд несколько пустых бутылок, а их содержимое плескалось внутри, он мог наконец не думать о Шуре. Не думать о руках, не думать о губах, не думать о его уверенном «я знаю, как будет лучше для нас, Лёвчик, просто поверь» в момент, когда идея с Австралией перестала быть просто идеей. Не то чтобы Лёва не поверил — ему просто не оставили выбора. Не оставил выбора тот самый человек, вслед за которым он улетел в Израиль и который обещал, что никогда его не покинет. Оказалось, банальное выражение «весь мир рухнул в одночасье» перестаёт ощущаться таким банальным, когда проживаешь его на собственном опыте. Лёвин мир действительно рухнул — тяжело посыпались на землю белые осколки иерусалимского камня, погребая под собой ошмётки его израненного сердца. Холодный ветер издевательски выл над развалинами Шурино имя. Вместе с сигаретным дымом Лёва выпускал в воздух бесконечные «почему?» и «за что?», а внутри была лишь всепоглощающая пустота. В этой пустоте остались только «люблю» и «ненавижу», которые метались туда-сюда, бились о стенки черепной коробки и сталкивались, рождая искристые, пронзающие насквозь взрывы. «Люблю». «Ненавижу». «Люблю». «Ненавижу». «Люблю...» Трезвым было невозможно жить, пьяным — творить. В момент Шуриного отъезда до этого существовавшие в тесной связи «жить» и «творить» разделились. Жил Лёва на алкоголе — работал, учил иврит, заводил новые знакомства, в которых делал вид, что не разваливается на куски. А творил на трезвую — именно тогда было острее и больнее всего, именно тогда на влажной от слёз бумаге рука выводила строчки, которые больше всего нравились голосу Шуры в телефонной трубке. Шура покинул, но не отпустил. До этого Лёва не знал, что так бывает и что на страдание можно подсесть, как на тяжёлый наркотик. А смесь страдания и надежды, любви и ненависти была именно такой. В какой-то момент Лёва будто даже забыл, что можно существовать иначе. Дешёвое крепкое пиво, слёзы, пустота внутри, горькие сигареты и белые стены — почти как в психбольнице, только не мягкие. И голос Шурика в трубке, который вместе с его образом перед глазами и мучил, и одновременно удерживал от того, чтобы разбить голову об эти стены. Начало зимы в Иерусалиме было пронзительно холодным и настолько же пронзительно одиноким. А потом наступила Ханука. Город расцвёл миллионами свечей, наполнился сладостью жаренных в неприличном количества масла праздничных пончиков-суфганиёт. Люди вокруг улыбались — больше, чем в любое другое время года, — и белый камень будто сделался теплее благодаря жёлто-оранжевым маленьким всполохам огня. На протяжении нескольких дней Лёва наблюдал, как недалеко от его дома в изначально пустом подсвечнике, заключённом в стеклянную коробку, одна за одной зажигались свечки. Стекло оберегало их от порывов ветра, и пламя лишь мерно подрагивало — так, как обычно и полагается пламени, когда вокруг всё спокойно. В голове у Лёвы зашевелилось какое-то смутное, пока не оформившееся осознание. Он позвонил Шуре около полуночи — в Австралии тогда было восемь утра. «Хаг Ханука самеах», — произнёс Лёва в трубку и услышал в ответ Шурино невнятное сонное бурчание. Рядом с ним, судя по всему, кто-то ворочался в постели. В сердце Лёвы тоже будто что-то провернулось, в груди неприятно похолодело — хотя, если честно, там было холодно и больно уже долгое время. Однако в этот раз мерзкое ощущение будто бы чуть притупилось. Буквально самую малость, но тем не менее заметно. Ханукальное чудо, не иначе. В следующую неделю Лёва выпил на целых три бутылки пива меньше. Намного хуже ему не стало, и это уже можно было считать своего рода успехом. Огонь за стеклом. «Люблю», постепенно ограждаемое потом и кровью выстраиваемыми стенами — само собой, из иерусалимского белого камня. «Хаг Ханука самеах», — вырывает Лёву из воспоминаний мужской голос. Тот самый парень в форме, который общался по видео со своим другом, теперь с улыбкой смотрит на него. Лёва цепляется взглядом за слегка вьющиеся волосы и серёжку-камешек в ухе парня, и ему вдруг очень сильно хочется обнять этого незнакомого солдата. Обнять и сказать, что всё проходит, и это тоже пройдёт. Не бывает иначе. Иногда на это уходят месяцы, годы или даже несколько последующих жизней, но всё обязательно проходит. Таков закон. Лёва докуривает сигарету, наконец засовывает замёрзшую руку в карман и оглядывается вокруг. Иерусалим мерцает огнями многочисленных свечей, и белый камень в их отблесках снова кажется более тёплым и уютным. Несмотря ни на что, Лёва любит Иерусалим, любит выстраданной за одинокие годы глубокой любовью. Это место, в котором можно сломаться и собрать себя по кусочкам заново. Это место, которое всегда поддержит тебя, если ты позволишь ему это сделать. На углу Кинг Джордж и Яффо Лёва покупает приторно сладкий пончик с весёлой разноцветной посыпкой. Проводив взглядом уезжающий в сторону Старого города трамвай, он достаёт телефон и пишет: «Хаг Ханука самеах». Сообщение мчится электронными сигналами к человеку, любовь к которому с годами не стала слабее — просто ушли страдания, и пламя сделалось спокойным, заключённое в коробку со стеклянными стенками. Теперь оно горит, но не обжигает. Никого из них. Всё проходит, и это тоже пройдёт. Не в этой жизни, так в следующей. В конце концов всё обязательно будет хорошо.